?

Log in

No account? Create an account
Реставрации неподлежащее
Пиллигримство
kalakazo
Пожалуй более всего ко двору,
пришлось пренесение в Донской
мощей из окрестностей Парижу,
где его никто собственно даже и не печатал,
Ивана Сергевича Шмелёва.
Здесь рядышком со сродницами
тоже Шмелёвыми,
выходцами все тёх же староверных Гуслиц,
Богородскаго уезду,
его очевидно окончательно приютили.
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post15815664/.
С тем самым по суседству дядушкой Егором,
хозяином кирпичного заводу,
на дух невыносившего монасей:
"Огромный , черный, будто цыган,
руки у него - подковы разгибает;
все время дымит кручонками - "сапшал",
морщится как-то неприятно, злобно,
и чвокает страшно зубом,
плюет сердито и всех посылает к... этим, чуть не по нем что:
" Донские монахи эти самые чревоугодники,
на семушку-на икорку
собирают, богачей и замасливают.
Фирса-нова им давай!
Их бы ко мне на завод, глину мять, толсто..."
http://az.lib.ru/s/shmelew_i_s/text_0030.shtml .
Знают Ивана Сергеевича в основном
по писавшемуся целых 17 лет "Лету Господню" -
несколько пряничным и лубочным воспоминаниям
о детстве проведённом в замоскворечных Кадашах,
в набожном семействе подрядчика,
с непременным соприсутствием
всегда почему то обвиноватенного отца,
"дядки" Горкина,
и напрочь может и не осознанный вычерк,
истошно истеричного материнского и
потому, всякого женского началу.
Пережил Иван Сергеич в юности
бурное отречение от "веры отцов",
и на роду ему было писано
самому потеряв единственного сына,
казнённого большевицкой чернью,
навсегда распрощавшись с матушкой Россией,
которой вроде как совсем и вовсе уже не было,
чтобы незаживающе душевную боль
помножив на ностальгию по настоящему
и разродиться сим поэзным сказом:
о кулебяке на Благовещение, с вязигой, с осетринкой,
о картофельных котлетах с черносливом и шепталой,
о завитушно маковых хлебцах из сахарного мака,
розовых баранках,
"крестах" на Крестопоклонной,
заливных орехах,
мочённом горохе,
о пирожках с груздями,
миндальном молоке с белым киселем,
моченых яблоках по воскресеньям,
о "грешниках", с конопляным маслом,
с хрустящей корочкой, с теплою пустотой внутри...
А ещё: выкуриванием (уксусом) масляницы,
свече жегомой с Евфимонов
коей и "крестят" первым делом коровушек,
куличах на пуховых подушках,
катанием красных яиц по зелёной травке...
И ещё описанием стотысящнаго
крестного ходу из Кремля в Донской
к Владычице,
о чём он сам писал давяся застящими слёзками:
"Звонкают и цепляются хоругви...
Тяжелые, трудные хоругви.
Их несут по трое, древки в чехлы уперты,
тяжкой раскачкой движутся, -
темные стрелы-солнца, - лучи из них:
Успение, Благовещение, Архангелы, Спас на Бору,
Спас-Золотая Решетка, Темное Око, строгое...
Чудовские, Двенадцати Апостолов, Иоанн Предтеча...
- древняя старина...
Слезы мне жгут глаза:
радостно мне, что это наши, с нашего двора,
служат святому делу, могут и жизнь свою положить,
как извозчик Семен,
который упал в Кремле за ночным Крестным ходом,
- сердце оборвалось.
Для Господа ничего не жалко.
Что-то я постигаю в этот чудесный миг...
- есть у людей такое... выше всего на свете... - Святое, Бог!"
http://az.lib.ru/s/shmelew_i_s/text_0030.shtml.
То что он описывает
к Православию Шмемана или Георгия Кочеткова
вряд ли имеет какое отношение,
и скорее смахивает на пережитки домового язычества,
да и как то враз оно с смылось невзначай,
вместе со старой Москвою,
и отныне, как уже
окончательно реставрации неподлежащее,
и напечатлевается по одной только Ивана Сергеевича
Одной поэме.
Вечная память тебе, честный скитальниче:
"Не имамы бо зде града, но взыскуем грядущего"
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post15815660/...

Улыбка камня
Пиллигримство
kalakazo
Может потому я и "урод",
и пересмешничают надо мною
ныне все кому горазд,
и показуя своим детишкам пальцем приговаривают:
"Вот пешешествует ублюдок -
глядите в оба, как не надобно было бы вовсе жить",
что мне Иван Сергеич Шмелёв
близок своим,
велеречивым присутствием,
его двадцать третьего году “Солнце мЁртвых” ,
что и писано было совсем уже и вовсе не чернилами даже:
" О смерти русского человека и русской земли.
О смерти русских трав и зверей, русских садов и русского неба.
О смерти русского солнца.
О смерти всей вселенной, -- когда умерла Россия --
о мертвом солнце мертвых..." - так писал про ту книжицу
в своей нотатной рецензии Иван Лукаш.
Это даже ведь и не "литература" вовсе,
а то что за её совсем выжженной пустынею
только и начинается,
и всё равно как про Фёдора Михалыча,
или Владимира Соловьёва сказанное другими,
а здесь собственноручное признание:
в Бога веровал, и про это только и писал,
а в церковь ходил редкоственно -
"А все-таки подыматься надо. Какой же сегодня день? Месяц -- август.
А день... Дни теперь ни к чему, и календаря не надо. Бессрочнику все едино!
Вчера доносило благовест в городке...
Я сорвал зеленый "кальвиль" -- и вспомнил: Преображение!
Стоял с яблоком в балке... принес и положил тихо на веранде. Преображение...
Лежит "кальвиль" на веранде. От него теперь можно отсчитывать дни, недели...
Надо начинать день, увертываться от мыслей.
Надо так завертеться в пустяках дня,
чтобы бездумно сказать себе: еще один день убит!
http://az.lib.ru/s/shmelew_i_s/text_0070.shtml
Блаженны ныне те кто ещё всё чему то "учится",
пишет мертвоурождённыя диссертации,
и кому всё ещё грезится,
что через "зубрёж и долбёж",
ему возмёт
да вдруг и откроется "свет в конце тоннеля":
" Я надеваю тряпье...
Старьевщик посмеется над ним, в мешок запхает.
Что понимают старьевщики! Они и живую душу крючком зацепят,
чтобы выменять на гроши.
Из человеческих костей наварят клею -- для будущего,
из крови настряпают "кубиков" для бульона...
Раздолье теперь старьевщикам, обновителям жизни!
Возят они по ней железными крюками.
Мои лохмотья...
Последние годы жизни, последние дни -- на них последняя ласка взгляда...
Они не пойдут старьевщикам.
Истают они под солнцем, истлеют в дождях и ветрах,
на колючих кустах по балкам, по птичьим гнездам..."
http://az.lib.ru/s/shmelew_i_s/text_0070.shtml .
Блаженны в моих глазах ещё те,
кто доселе прегордо талдычит:
"Мой дом, моя жена, мой ребёнок",
совсем по обывательски наивно ставя знак равенства
между "быть" и "иметь".
Бунинским "Окаянным дням" и даже крохоткам Шаламова
не под стать в той решительной смелости в какой
Иван Шмелёв в “Солнце мЁртвых”,
творит точно при расстреле,
собственно исповедальное разнагишание:
"Не надо глядеть на дали: дали обманчивы, как и сны.
Они манят и -- не дают.
В них голубого много, зеленого, золотого. Не надо сказок.
Вот она, правда, -- под ногами.
Я знаю, что в виноградниках, под Кастелью,
не будет винограда, что в белых домиках -- пусто,
а по лесистым взгорьям разметаны человеческие жизни...
Знаю, что земля напиталась кровью,
и вино выйдет терпким и не даст радостного забытья".
там же
Никто пожалуй так болестно "красиво" не писал,
за рамками литературщины и самой "литературы",
где - то рядышком с велибрным Максимильянушкой Волошиным
о обглоданных корчах
в дупель проматавшей себя матушки Рассеи:
" Я знаю эту усмешку далей.
Подойди ближе -- и увидишь...
Это же солнце смеется, только солнце!
Оно и в мертвых глазах смеется.
Не благостная тишина эта: это мертвая тишина погоста.
Под каждой кровлей одна и одна дума -- хлеба!
И не дом пастыря у церкви, а подвал тюремный...
Не церковный сторож сидит у двери:
сидит тупорылый парень с красной звездой на шапке, зыкает-сторожит подвалы:
-- Эй!.. отходи подале!..
И на штыке солнышко играет.
Далеко с высоты видно! За городком -- кладбище.
Сияет на нем вся прозрачная, из стекла, часовня.
Какая роскошь... не разберешь, что в часовне:
плавится на ее стеклах солнце...
Обманчиво-хороши сады, обманчивы виноградники!
Заброшены, забыты сады. Опустошены виноградники.
Обезлюжены дачи.
Бежали и перебиты хозяева, в землю вбиты! --
и новый хозяин, недоуменный, повыбил стекла, повырывал балки...
повыпил и повылил глубокие подвалы,
в кровине поплавал, а теперь, с праздничного похмелья,
угрюмо сидит у моря,
глядит на камни.
Смотрят на него горы...
Я вижу тайную их улыбку -- улыбку камня... "
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post15815658/...

Затянувшийся конфуз
Пиллигримство
kalakazo
Этим "летом Господним" на Донском
одной могилой стало больше.
Мирно таится она за большим собором,
под бденным надзором
сторожевых опришников,
как бы и вправду кто бы не вздумал на ней
взять да и сплясать "Комаринскаго"
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post15815529/.
Ухода Исаича с нетерпением ожидали,
и остатки дней его
казались мнозим образованцам
затянувшимся конфузом.
И как у правых, так и у левых
возникало чувство неловкости
и перед "иностранцами" тоже,
за то что он всё ещё живёт,
и что - то всё невпопад "вякает" да "брендит"
http://kalakazo.livejournal.com/tag/%D0%98%D1%81%D0%B0%D0%B8%D1%87.
Так подчас какому нибудь московитому новорюсс
неловко за своих
престарелых предков из "деревни",
или своей диагнозовай национальности,
где за бугром старательно он и изображает из себя
респектабельнаго англичанина:
"Так сын, спокойный и нахальный,
Стыдится матери своей -
Усталой, робкой и печальной
Средь городских его друзей..."
http://stroki.net/content/view/15194/90/.
Уходу Исаича несказанно обрадовались
как на Востоце, так и на Западе,
как среди тех кто его так
совсем "не прочитал",
и кто всё таки морщась
и превозмогая "отвращение"
пролистал пухлые тома
его бесконечного "... колеса".
Глыбным бытием своим он
как будто мешал мелким камешкам,
перекатываемым прибоем,
почувствовать себя "титанами духа",
и лающим москам
взять да и облечся
в тоги "властителей дум".
Сейчас в креслице "писателя нумер 1"
пытается усесться и
забиженный когда - то властями
знаменитый московский пижон,
и всё время на партпроработках каявшийся
пиит со станции Зима,
и даже две,
широко знаменитые в очень узких кругах,
литераторши:
Маруся Климова с ея рвотным "Домик в Буа Коломб",
и Нуне Баргесян с эпохально
пятисотстраничноправославным гроссбухом "После запятой",
так и зачинающимся
стоящей впереди всего
прежирной залепухой.
Маруся мне восседающей в этом креслице
нравилась бы больше всего:
всё таки своя - питерская "аристократка духа",
да и за щирым словцом
в карман уж точно не полезет.