October 22nd, 2008

Пиллигримство

Холостой выстрел

В Москве несколько десятилетий
среди немногочисленного духовенства
доминировал, конечно же, отец Всеволод Шпиллер -
сколок старой Руси,
барин, в буквальном смысле этого слова:
что-то завораживающе подобное
можно было ещё тогда уловить
только в старых МХАТовских актёрах.
К этому старорежимному островку и норовили прибиться
богоискатели из культурных кругов:
взглядов отец Всеволод был европейских
и умел обласкать, и к себе приважить любого
из пытливых молодых людей.
Это потом они разделятся и расколятся
на не смыкаемые уже ничем
политические уклоны и
разнородныя православия,
перестанут здороваться и
друг другу подавать руку,
но тогда они были единой могучей кучкой -
чадами самого отца Всеволода.
На его даче собирался именитый музыкальный кружок
и, как в старорежимныя времена,
не сидели у телевизии
и не коптились у шашлычных жаровень,
а вполне добротно музицировали.
Судьба его единственного сына, Ивана Всеволодовича,
вполне типична для тогдашнего поповства:
"Призвание священства высоко и достойно,
но Боже упаси, чтоб по этому пути
да в наше ещё басурманское времячко -
хлебать щи лаптем -
отправился бы и мой сын!".
Где-то в 81-м я увидел Иван Всеволодовича
и отшатнулся: чёрныя мешки под глазами,
отстранённый и опустошённой почти уже до донышка
взгляд совсем сирой души.
Он уже тогда пил, как сапожник,
скандально разводился с женой
и чтобы его как-то поддержать,
я поехал с ним в Красноярск,
где папеньке с тётушкой Натальей Дмитриевной
удалось Ваню пристроить главным дирижёром
тамошнего симфонического оркестра.
По пути мы говорили, естественно, об его отце,
и Иван Всеволодович, как горячо обожавший отца сын
переживал за тот холостой выстрел,
какой папенька в 74-м
понуждён был сделать по автору "Архипелага":
старика здорово тогда подставили
и заставили по АПН солировать на западного читателя:
"Солженицын-писатель, не считаясь с опытом Церкви,
хотел бы изменить понимание русскими церковными людьми самих себя,
своей церковности и понимание того, где они находятся.
Это значит стать на один из путей,
теперь многочисленных, псевдоцерковности".
Будь это сказано было бы отцом Всеволодом
хотя бы в другое время,
а не в период всеобщей травли Александр Исаича,
где пародийными комиксами на Солженицина
отметились даже "Крокодил" с "Мурзилкой",
его бы только приветствовали,
а здесь пополз по Москве вдруг гадливый слушок,
что отца Всеволода завербовало ГПУ ещё в эмиграции
и что вполне сознательно в Москве он и кучковал вкруг себя
полудиссидентствующие круги,
чтобы содержать их под провокаторски сыскным надзором,
и своим выступлением
свою сокрытую суть вдруг и обнаружил...
Пиллигримство

Паралич воли...

Красноярск 81-го повеял на меня
очередной порцией квартиры,
"где год не мыли, не мели":
от провинциализма "закрытого городка",
с миллионным впрочем населением,
следовало было не то, чтобы спиваться,
а пить уже почти не просыхая,
что Иван Всеволодович Шпиллер
в Красноярске старатетельно и делал.
В церковь он там не ходил,
чтоб не наследить и не испортить "карьеру",
да и ходить там было собственно некуда:
два кладбищенских храмика с бабульками,
в одном из каких начинал
тогда служить пятым священником,
восходившая тогда в Сибири ,
церковная звезда - многолетний лагерный страдалец,
отец Михаил Капранов.
Побывал я и у него в гостях,
увидев сливки тамошней "православной интеллигенции":
скролько помнится "писатель Задереев"
и многочасовой диалог,
под водочнаю сурдинку
про "Русь жидами умученную" -
во всех смыслах "запредельщина",
столь же тупиковая,
как и сама провинциальность
идеоложных клише.
Я посоветовал Ивану Всеволодовичу если уж ходить,
то в Николький храм - на Никольском кладбище,
деревянный в один день по обету
накануне революции
железнодорожными рабочими
построенный храмик -
там служили два простеца,
безо всяких образованских закидонов -
отец Иоанн и отец Леонид,
что и сделал Иван Всеволодович,
правда спустя 7 лет
уже в 89-м году.
Из него может и мог получиться
недурственный дирижёр,
но положение протоиерейского сынка -
с детства закормленного, изнеженного и избалованного,
губило всё дело на корню:
он не умел работать ежедневно и на износ,
и оркестр под конец 6 Малеровской симфонии -
нехилой замах -
беспомощно разваливался на корню,
из за одного только
нервически приходяще в отчание командора.
Пить, как сапожник он мог, а работать нет:
всё таже поповская лень - матушка,
утренний раскардаш и маета,
и всегдашний "творческий кризис".
Потому и не выходило у нас
из поповского сословия ничего путного,
что стиль и уклад,
сам образ жизни нашего духовенства
был изначально порочен и болезнен
и обуреваем обезличивающим в них
всё и вся
"параличом воли"...