November 20th, 2008

Старый дед

Несбывшаяся ажидация...

"Я искал облегчения от тоски и томления духа
и явился просто в чине ожидателя. ..
Вечером я погулял немножко в одиночестве по городу
и это произвело на меня
еще более удручающее впечатление:
изобилие портерных и кабаков,
группы солдат,
испитые тени какой-то бродяжной рвани
и множество снующих по тротуарам
женщин известной жалкой профессии", –
так описывает Николай Семёнович Лесков
свое появление в Кронштадте конца 1880-х.
И островную гостиницу именует "Ажидацией",
ибо останавливались в ней
дожидающия свидания с самим "батюшкой",
отцом Иоанном Сергиевым:
" Я этому человеку в его святость совсем не верю:
я вот к нему со своею больною двенадцать рублей проездил,
а он мне всего десять рублей подал! Это подлость!
Пьет из ушата, а цедит горсточкой;
а его подлокотники в трубы трубят и печатают.
Это базар!"
http://az.lib.ru/l/leskow_n_s/text_0550.shtml
И много чего ещё можно прочесть
нелестнаго в лесковских "Полунощниках"
и про самого кронштадтского пастыря
и про падкое на его имячко
достославный мир
околоцерковных "кукотов и кукоток".
Что поделать, недрузи негламурнаго православия,
не любил великий русский
бытописатель церковной яви,
а порой и церковного непригляду,
кронштадящего пастыря,
да ещё как не любил.
В чём-чём, а в попах Николай Семёныч
уж точно разбирался,
да и знавал он их непонаслышке,
а с самого что ни на есть "сблизиру",
почти что в "неглиже";
множество в том поповском сословии
подмечал изъянов,
а всё одно к нему благоволил,
но вот от отца Иоанна Сергиева
его почему-то воротило:
"На сих днях он исцелял мою знакомую,
молодую даму Жукову и живущего надо мною попа:
оба умерли, и он их не хоронил..." –
а это уже из письма Лескова Льву Толстому
http://az.lib.ru/l/leskow_n_s/text_0550.shtml.
Настораживающе харизматное,
и с точки зрения традиционной аскетики
духовно "прелестное",
очевидно прорывалось в молитвенном опыте
кронштадтского светоча веры:
отец Иоанн в молебствиях никогда ведь не просил,
а дерзновенно требовал у Бога исцеления.
Да и священство своё соизмерял
не как вытягиватель соборной лямки и череды,
но как власть от Бога имеющий:
"Будете Моим именем бесы изгонять..."
Кто из духовенства того времени
не сознавал условность
сих Христовых уверений,
да и сама тогдашняя церковность
в своём школьном богословии уверяла
будущих пастырей,
что время харизматных даров,
излившихся на апостолов
во время святой Пятидесятницы,
давно уже миновало.
И тут к веками выверенной,
интонационно эстетски умеренной,
литургической практике Церкви
отец Иоанн Сергиев стал добавлять
"хлыстовского толка аберации",
точно не привычная это слуху "обедня",
какую надлежало благочестиво "отстоять",
а само предстояние
пред живым и огньпалящим Господом...
СУПчика хочится

Блаженно ничегонеделанье...

Жизнь за городом за последние два десятилетия
подверглась основательному благоустрою,
и за высоченным забором
выстроен рай на двенадцати подчас сотках:
меж китайских горок,
распушив хвосты,
горделиво подбоченившись,
бродют павлины,
и копошится среди газонов да китайских вазонов,
фонтанов и бассейнов
целое стадо обслуги:
садовники и дворники,
сторожа и домоуправши,
полотёры и трубочисты,
няньки, сиделки и мажордомы.
Дедулькин kalakazo
к пенкоснимателям бюджетным
никай справы не имел,
отродясь не скирдовал и не пилил
народно достояние,
потому, чтобы и ему запастись
до самой весны дровишками,
впору самому подаваться в мажордомы:
дуть щёки и угодливо прогибаться
подчёрнуто вопросительной загогулиной
или же обретать старческой покой
в виде шута горохового
и домового али клубного массовика затейника:
сыпать без умолку
шутачками-прибауточками
и потешать честной народ
в рамках, конечно же, досужего (не)приличия
скабрёзными перчёностями.
Ничего в жизни дедулькин не умел
и так вовсе и не научился,
как вешать лапшу на уши,
разводить огород,
нести что ни попадя
и сорить множеством
пустых и праздных словес.
Но нонешния толстопузости
шутами обзаводится
покамест не удосуживаются
да и юмор понимают,
ежели он токмо ниже поясу,
поэтому и дадена поскакулькину
почти что цыганская воля и
и бесчинная, безо всякой на то управы, свободушка.
Так что предварительно уложив зубы на полку,
как и полагается то дамскому угоднику,
дана мне снова возможность
плести и далее словесны кружева
и ублажать виртуальной народ
блаженным ничегонеделаньем...
Старый дед

Бракоборнай еретик

Петербурские митрополиты Исидор и Антоний,
отца Иоанна Кронштадского почтением своим не жаловали:
вызовы на ковёр,
да уничижительно мытарственныя распекания:
уж чего чего, а прохаживаться да утюжить
яловыми сапожками,
да ещё с костянным хрустом,
по крепостному кутейному сословию
наши деспоты всегда умели
с виртуозным смаком..
Тон доносам задавал
конечно же поповский клан Несвицких:
вроде как и обвенчался с их кровинушкой,
семинаристик и сын дьячка,
родом из архангелогородской глухомани,
и получил за ней оставленное место
в кронштадском клире,
а соединяться с суженной
в едину плоть не стал,
ни в день венчания,
ни через месяц,
ни через год - никогда.
Деспоты умудрялись в том увидеть следы
старых бракоборных ересей,
как и свидетельство явного следования
богомерзкому скопчеству.
Бедная супружница сама обивала
митрополичьи пороги,
валялась в деспотных ногах,
плакалась и писала жалостливыя нотатки.
Пока доведённая до отчаяния
плотским сухоядением
честная попадья,
сама не стала биться в истериках и
по настоящему уже сходить с ума,
так что приходилось
её ещё и кропотливо прятать
от постороннего взгляду.
Последния четыре десятилетия,
домашняя жизнь Кронштадского пастыря
стала похожей на ежедневенный ад,
он приходил туда только ночевать,
да и то с пребольшой оглядкою,
отдавая себя уже без остатку Божьему служению.
Владимир Соловьёв говоря о народном благочестии,
писал в 84-м, что народ наш
никогда не уважал и не уважает белое духовенство,
крохоборное и вечно занятое думой о хлебе насущном:
"Он почитает исключительно монашествующих,
способных ради народа Божьего
на самоотречение.
Исключением в том является
вроде как протоиерей Иоанн Сергиев.
Но кто ведает его несколько ближе,
знает что никакого исключения
в том вовсе и нету..."
Получается это вроде,
как монашество в миру,
но это и стало для отца Иоанна
болезненным жалом в его тощую плоть,
и в до предела его
оголённыя нервы -
той мерой расплаты,
вроде как и за обыкновенный
по тем временам,
брак по церковному расчёту...