December 19th, 2008

Старый дед

По пути Харона...

Этой нощию под посвист в груди моего соседушки,
точно в лёгких у него образовался свисток,
и мне самому настолько поплохело,
что провалился и я
в бессознательную дурь
почти на целыя сутки.
Временами меня настигал
отчётливой в подробностях сон,
где бездыханное тело Святейшего Алексия
плыло в фелюге,
покачиваемое почему-то не голубой,
а изумрудной рябью
великого Нила.
А в прибрежной сельве мальчик феллах
понукал ослика, впряженного в телегу,
гружённую палками сахарного тростника,
а сам отец семейства, став на колени,
беззвучно припадывал на Восток Солнца.
Всю жизнь мечтал вот так,
по водам,
дойти
до божественных Фив
и кто ж ведал,
что придётся осуществить сие пешешествие
в печальственную зиму собственного бытия,
вместе с моим отцом и благодетелем...
СУПчика хочится

Сквозь сон разума...

Я повернулся не без стону
с боку на спину,
а также крутанулся
с уха на темечко головою,
с какой были точно содраны скальп
и сама кожица.
И снова в сонливом провале
увидал я Святейшего,
только не в митре и саккосе,
грузно опирающимся
на двухзмейно,
лукавыми концами
раздвоенной посох,
каковой его, собственно, и делали похожим
и на служителя Омона Ра, и Озириса,
Молоха и византийского императора.
А увидел я его в длинной до пят
батистовой рубахе,
в какой он и был с детства приучен
отходить и вставать со сна грядущего.
Он поманил меня за собою,
и мы прошли мимо
златоблескучего ампирного велелепия
последней в Переделкино
барской усадьбы
в ванную комнату.
В ней он,
согбенный, лысый и непомерно толстый
своей восьмипудовостью,
кряхтя повернулся,
по привычке задвигая задвижку на массивной
(как и всё в том последне-помещичьем быте)
дубовой двери
и подскользнувшись ненароком
(на вчера Филаретушкой пролитом
жидком и гурманно пахнущем манго мыльце),
с размаху хлопнулся затылком о край
чугунной ванны.
Я пытался было во всю мочь закричать,
но я был в том сонном лицедействе
всего лишь бледной тенью:
за дверью громко щебетала
плазменная телевизия,
а из домашнего бабья –
кто отправился наведывать курочек-несушек,
кто с миской отборной говяжей филейности –
кормить на псарню
щирых на ласку сторожевых пёсов,
а кто перебирал гречневу крупу
на утряннюю для деспоты кашку.
Святейший был ещё жив
и, стекленея
по-стариковски выцветшими глазами,
медлительно угасал,
а я читал над ним,
какие помнил,
напутственно панихидственныя слова.
Хватились Святейшего только через час,
ещё добрый час потратив на слом
дубовой двери:
"Так умирают только совсем одинокие люди!
И тебе нечего уничижительно юродствовать
про своё полное одиночество.
Теперь и ты ведаешь,
сколь и я был
донельзя трагически одинок
средь своего
столь хлопотливо
прихихешного окружения..."