December 21st, 2008

СУПчика хочится

Чаровная дружба

Под утро мою палату №6
навестил самый настоящий Карлсон,
крышующий, как известно,
всех живущих на крышах.
Он жужал над самым потолком
в белой простыне
с прорисями для глаз,
грозливо изображая привидение:
"Кирюша, хвать дедулькина kalakazo дразнить –
он и без того уже пужанной,
глядишь, ещё как Чаплуша
и заикаться почнёт".
Карлсон сбросил с себя простыню
и оказался в горнолыжном прикиде
нынешним местоблюстителем:
"Никак тебя не провести –
значит точен наш выбор,
а мы второго Корейшу
из тебя решили сделать,
чтоб депутаты и владычни макаки,
графини, и мужья их – графины,
скупидомы и масоны,
толеранты и консерванты,
генералы и адмиралы
навещали бы тебя,
вопрошаючи: "Кто он?"
Одного деспотного памавания бровьми
было достаточно, чтобы навесить
персидски ковры вкруг моей кровати,
над моей головой повесить мироточущий изобильно
портрет Святейшего Алексия,
заполонить подкроватье ящиками отборного красного Bordeaux,
а в коридоре резместить летучий секретариат
из овецэшных прихихешек,
с интернетом, спутниковой связью
и даже особливым телефоном
правительственной связи
с кабинетами ВВП и Медведя –
вдруг и им мой совет понадобится!
Деспота с ловкостью фокусника
раскупорил бутылку Наполеошки
тридцатилетняй выдержки
и, обрезав концы у толстенных гаванских сигар,
раскурил с дедулькиным трубку мира.
Что ни говори, всегда ценил в смольнинском обаятеле умение
пересказывать чужие книжки
очень близко к тексту
и чужие мысли выдавать
за собственныя убеждения,
перелицовывая и меняя их,
в зависимости от собеседника,
порой по десять раз на дню.
Удивляла меня в сём чаровнике
и способность гипнотизировать "дружбой" на век,
выжимая из податного ему сословия
всё возможное,
а потом как высосанную шкурку
выбрасывать на ОВЦСную обочину –
множество таких, "подававших блескучие надежды",
на той обочине, покалеченных его чарованием,
до сих пор всё валяется...
СУПчика хочится

Клятва Герострата...

Что делать, о недрузи китчевого православия,
что делать, ежели покойный Святейший Алексий
настолько хотел казаться барином
и последним русским помещиком,
что даже по-ноздрёвски
приписывал себя в баронскую ветвь
остзейскаго столбового дворянства,
то ево местоблюститель
всё больше смахивает
на чеховского Лопахина,
непременно с топором
остервенело врубающегося в чащу
последнего церковно вишнёвого саду.
Кирилл, собственно, и назначен
(незнамо, впрочем, каким провидением) –
взять да и вбить последний гвоздь
в крышку гроба
последней православной Обломовки.
Ох, как ему уже давно душно и тесно
среди прекраснодушия деспотных
Маниловых и Собакевичей,
Коробочек и Плюшкиных,
вообразивших себя церковными князьками
и скирдующих иереовы кунверты
в зеве так и неразжигавшегося никогда
новодельного камина.
Душно Кириллу и среди этой швальной челяди,
занятой то щекотанием владычных пяток,
то трындёжными славохвалениями:
"Вы, владыченька – живой ангел во плоти..."
Если и можно будущего патриарся в чём представлять,
то непременно героем какого-нибудь американского вестерна,
на коне с гиком пуляющего из дробовика,
или хорошим МальчишОм-КибальчишОм
из поучительного комикса,
морализирующего про "безусловныя ценности
в пострихристианском социуме".
Итак, друзи моя, дедулькин с сего дни –
опора и поддержка местоблюстителя,
отныне его профетичной прорицатель,
деспотнай агиограф
и, хоть смейтесь над дурачиной,
хоть дулю ему лепите –
"Накось, выкуси",
а ведь доведу-то я деспоту Курилла
таки до Святейшего престолу...
СУПчика хочится

Ловкость рук, и никакого мошенства...

Ох, всем бывает тяжко на сём свете:
и парижскому клошару,
и питерскому бомжу
и даже порою
князю церковному.
Домиком сурмит брови своя
деспота Кирилл -
значит думу горестную гадаит,
да у дедульки kalakazo
советец норовит вопросить:
в бурсе московской
его нынче ледяным ушатцом окатили -
"Ох, как меня там не любят!",
да хохлы своего папеньку в
патриарси норовят запустить.
"Только при одном условии:
Сабодана в его паркинсонно трясущимися руками и головой -
смело в московские патриарси,
а его постельничнаго Олександра Дробинко -
в киевские митрополиты!" -
"Ха - ха - ха!" - любит циничной смоленский кудеяр
цинично расхожие - не в бровь, а в глаз - шутки
дедулькина поскакулькина:
"Пущай хоть за Жириновского с Никиткой Махалковым голосуют,
главное, чтоб голосование было тайным,
а выборы - по жребию,
а там уж, сам знаешь,
важно, не кто голосует,
а кто считает,
и в ловкости рук не бывает
никакого мошенства..."
Простите

Два притопа, три прихлопа...

Едва токмо деспота Кирилл,
вдохновлённый советом дедулькина,
палату № 6 покинул,
как заявилися в неё
московитыя Добчинский с Бобчинским –
Фролов с Малером,
но, увидав, что поскакулькин
слюни пущает
и ненарошливо дурачком прикидуется,
малость за своё тёпленькия местечки поупокоилися.
А я, глядючи на эти церковныя
"два притопа, три прихлопа"
по-стариковски недоумевал:
ведь с таким комсомольцами
токмо дров наломаешь.
Как строчили передовицы в комсомольских многотиражках,
так и сейчас строчат что-то совсем бодяжное
и рыгалочно тягомотное.
С ними мы этак семимильными шагами
к всеобщему атеизму вскорости и прийдём.
Эх, Кирюша, Кирюша,
погубят тебя твои цепныя пёсы
почём зря...
Старый дед

Чёрнай списочек...

Вскорости дидусю навестил и
завсегда всполошный Севушка Чаплин
и, видючи, что поскакулькин
в простоте сердешнай
слюнки пущаит,
вынул из своего толстопузия
аккуратистки сложенный вчетверо,
синий платочек
и, от вестимаго удовольствия
промакнув своя потныя ладошки,
взял в оборот поворот
по-братски засосным лобзанием
Фролова с Малером и
принялся составлять на троих
чёрный списочек
врагов деспоты Кирилла,
крестиком помечая
для будусчей "нощи длинных ножей",
ещё и место их
домашнего пребывания,
входя от этого в истовый раж
и впиваясь в друг дружку
все более гомерическими засосами:
"Матерь Божия, помоги!
Не дай Бог, так ещё к утру
и до групповухи дойдут!"