January 31st, 2009

СУПчика хочится

Возведение в свободу...

И в 70-х Кирилл Гундяев на фоне нашей академической "немочи",
казался кометой, ярко прочерчивающий церковный небосклон.
Что такое ленинградская духовная академия того времени?
К лекциям академная профессура никогда не готовилась,
с корабля на бал - с очередной забугорной конференции,
где пахло вечной весною и капиталистным разложением -
"О да Запад гниёт и разлагается, но знали бы Вы какой же это запах!" -
залетала в аудиторию такая весенняя птаха,
швыряла кожанный портфель на стол,
и вытащив из него порыжевший конспект,
ещё конца 50-х неведомо кем переведённый с итальянского,
начинала с него читать слово слово:
"Пишите отцы, пишите: для проповеди пригодится!"
Среди профессуры доминировали "три великих усыпителя",
ибо при первых же словах произнесённых с кафедры,
слушателей неотвратимо влекло в сон.
И на этом фоне совсем уже маразматичекими выглядели
диктанты ровесника века, профессора Николая Дмитрича Успенского:
"Богословская премудрость - это вам не кадилом махать!" -
говаривал он ставя студенту - попу очередной кол,
и тем самым приговаривая его к отчислению.
Помню грузного отца протоиерея с Украины повалившегося ему в ноги:
"Профессор не губите!" - "Брысь отсюдова! Неча здесь всякой шпане штаны протирать!"
В семидесятых Николай Дмитрич увлёкшись на лекции чтением нотаток,
переведённых им когда - то с французкого,
и зачитывая уже третий раз всё одну и ту же страницу ,
по случаю попавшую в конспект вместе
с копиями бледной машинописи,
неладное мог заметить только по бурливой реакции
вдруг проснувшихся студиозов:
"Ну что, вот видите, и даже Вас, прости Господи, тупорылых,
наконец - то пробирает глубина богословской мысли!"
И на фоне всего этого академного "неглиже",
вдруг 28-летний отец ректор,
с вдохновенными лекциями по догматике,
какие он восторженно пел, как песнь, как гимн
как стихотворение в прозе:
"Всякая плоть совокупно стенает и мучается
в ожидании избавления от рабства тлению
и возведения в свободу детей Божиих!" -
апостола Павла слова из послания к Римляном,
и были эпиграфом к тогдашнему его порыву
к преображению всякой твари во Христе Иисусе...
СУПчика хочится

Патриарх Кирилл и патриарх Никон

Мой новый друг chernyaeff написал умную,
хоть и не совсем справедливую аналитическую статью
о грядущих в нашей Церкви переменах:

Патриарх Кирилл как новый Никон

Анатолий Черняев:

"Патриарх Кирилл производит впечатление церковного иерарха «нового типа» и вообще человека в высшей степени современного, всецело обращенного к настоящему и будущему, а не к прошлому. Вместе с тем его деятельность вызывает стойкое ощущение дежавю, ведь в России уже был патриарх-пассионарий, патриарх-политик, патриарх-дипломат, мастер PR-акций, патриарх-реформатор, патриарх-прагматик, патриарх-волюнтарист. Патриарх Никон (1605–1681) занимал свой пост сравнительно недолго, однако оставил в истории глубокий след. Отношение к его наследию неоднозначно. Его имя стало синонимом трагических потрясений и раскола – вот почему старообрядцы избегают даже фототехники марки Nikon. В то же время иерархией Русской Православной Церкви (РПЦ) он воспринимается как яркий выразитель идеи русского патриаршества, и не случайно при восстановлении этого института в 1918 году Патриарх Тихон был торжественно облачен в белый куколь Никона.Collapse )
Старый дед

А здесь – "пир духа"...

Ленинград 70-х не мог похвастаться таким храмом,
каким, скажем, была для Москвы церковь Николы в Кузнецах.
Не сыскать в Питере было и таких священников,
как отец Всеволод Шпиллер,
чтоб соединять во едином лице
притягательную для интеллигенции
помесь старорежимного барства,
сибаритного музицирования,
культурной неги и укоренённости в церковную традицию.
Но был митрополит Никодим и его, без сомнения,
боготворили храмовые бабульки,
а питерская интеллигенция предпочитала ходить
в академический храм на Обводном 17,
не такой уж махонький, без давящих потолков
за витражными стёклами, высокий и светлый.
В этом храме любил служить и сам Никодим,
вынося престол на его средину,
читая паремии, Апостол и Евангелие в русифицированном варианте
и начиная под поздний уже вечер
возглашать и петь анафору литургии Св. Иакова
в гуще лаиков,
там же этим вечером,
по древним уставам причащаясь
и причащая весь до единого Божий народ...
Ленинград жил и продолжает жить
осеняемый тенью сребровекного декаданса,
Петербург был и продолжает доныне оставаться
колыбелью и цитаделью столь превратно себя
дискредитировавшего политическими авантюрами обновленчества,
исподволь грезя о церковных и литургических реформах -
в том, что они в жизни Церкви необходимы и потребны
продолжают быть уверены здесь весьма мнозии...
И совсем ещё молодой ректор Кирилл Гундяев,
первым своим решением,
затянул удила академической дисциплины,
сделав обязательной для преподавательской корпорации
молитву на только на воскресной литургии,
но и обязательным для них
вечерное по средам молитвенное стояние
с акафистом пред чудотворной иконой Царскосельской Божией Матери:
"Богослов - это ведь тот, кто прежде молится!"
Служили по тем средам чинно и торжественно,
"с византийским благолепием",
вытягивая простую полиелейную службу
иногда казалось до каких-то,
не побоюсь сказать, теургических высот.
Акафист читался монашествующей братией в священном сане,
коих было тогда в Академии немало,
храм был забит под завязку,
и как на Пасху народ толпился,
выстаивая даже на лестнице.
А после службы на солею выходил младой и юный отец ректор,
тяжело опираясь на жезл,
в гробовой тишине,
несколько театрально вытягивая паузу,
поднимал глаза и, прищуриваясь, обводил
пытливо неторопным взором
сначала бурсаков, затем, точно угрозливо пересчитывая, профессуру,
а следом и самих молящихся,
и, опустив глаза на крест венчающий жезл,
начинал своё слово.
Это была не проповедь, а, скорее всего, ученая лекция
на сорок минут, на час, а то и больше
о тоске обезбоженного мира по Бозе,
о жажде всякой твари преобразиться в Бозе:
за окном этот самый черно-белый афеисткий мир,
а здесь "пир духа", самые что ни на есть
изысканные вершки спекулятивного богословия.
Внятно, доходчиво, прозрачно, без "птичьего языка" и
замусоривания речи "учёной фразеологией",
увлекательно и даже захватывающе
пел владыка Кирилл райской птахой,
озвучивая как свои собственные убеждения
только что в алтаре бегло просмотренные
и близко к тексту проговоренные
богословские пассажи из Тиволье и Лелотта...