October 30th, 2009

Старый дед

Тобольский мужик...

Фаворитное явление у царского трона
тобольского мужика
всем без исключения
разделённым на сословныя этажи
петербургским обществом
было воспринято в штыки.
Ладно уж, там был бы свой брат-князь, граф,
пускай даже и поэт,
как, скажем, Василий Жуковский при Николай Павловиче,
ну, хотя бы универный профессор,
а ежели уж очень хочется чего-нибудь духовенного,
на последний случай – какой-нибудь схимник
из Александро-Невской лавры,
но фаворное маяченье в Александровском дворце
сибирского, да с хитрым прищуром, мужичка
уже само по себе вызвало
всеобщее недоумение:
"Из грязи да в князи",
"С ситным рылом, да в калашный ряд".
Кто ж виноват,
что северопальмирская землица
порождала на пороге двадцатого веку
одних только рахитичных болванчиков:
и в великосветском бомонде,
и в учёной среде,
и в литературе,
и в духовной среде –
анемичных от урождения,
нивелированных под одну гребёнку,
высосанных из пальца
мёртводушных попугаев?
А ведь Григорий Ефимович Распутин
на фоне этой, заражённой декадансом,
чахоточный среды
и оказался вдруг выпукло "живым" и "настоящим".
Человек из Сибири,
куда отправляли на каторгу
и ссылали всех невместительных в общий ранжир,
куда бежали целыми кержацкими изводами,
и где любая власть кончается с опушкой тайги, –
уже сам по себе феномен,
достойный особого рассмотрения,
хотя бы уже потому, что за "русских"
сибиряки себя никогда ведь и не почитали.
Да и число колоритнейших натур,
изросших на сибирских просторах,
намного превосходит
взросших в столичных садках.
По крамольной мысли Ядринцева и Потанина,
толку и порядку в России
никогда и быть не может,
пока она паразитарно
сосёт сибирскую лапу и
вампирно доит сибирские припасы.
И хотя их областническим мечтаниям
о "Соединённых Штатах Сибири",
видимо, никогда не суждено было сбыться,
однако наводить порядок в царском доме
и крутить матушкой-Россией
именно тобольскому мужичку
и выпала несказанная честь...
Старый дед

Гривуазной мезальянс...

Меня всегда дивила та ненасытная жадность,
с какой одряхлевшая царственная ветвь
пыталась на пороге своей
уже предсмертной агонии
себя привить
к источнику воды живой -
тому "народному православию",
живым воплощением какой
и являлся для Романовых
"сибирский пророк" Григорий Ефимович Распутин.
Если для большинства современников
сей странный тандем
лицезрелся не более, как очередной
"кликушный выверт"
буквально на глазах
вырождающегося монархизма,
то сам царственный дом
в этой сцепке мужика и царя
решительно рвал узы
с - уже как два века существовавшим -
просвещённым абсолютизмом,
взрощенным Петром Алексеичем
на секулярной водице,
графом Уваровом артикулированным:
"Царь, народ, православие"
и затрещавшим по швам
в разливанной русской смуте 905-го году.
С историософской колокольни,
спайка русского императора и сибирского мужика -
это революционная перековка самой
монархической идеи - понудительный возврат ея
к архаико-ветхозаветной триаде,
а ежели даже угодно -
триаде самого Володимера Соловьёва:
Бог,
глаголющий Его волю пророк,
или по-православному он будет называться "старец",
и преклонивший выю пред святым "старцем"
во всём послушливый ему царь.
Единственно, что в тогдашнем классическом Петербурге,
вовсю уже "искалеченном модерном",
с очевидностью крепчал постмодерновой морозец,
из-за какого сей "гривуазной мезальянц" Романовых с Распутиным
и показался абсолютно всем
зловещей пародией
и безобразнейшим балаганом...
Старый дед

Первой кнут доносчику...

В отношениях царского дома и Григория Распутина
также дивит, что - несмотря на сословную разницу,
разницу культурную
и безусловную пропасть в образовании -
им каждый день было, что друг другу
доверительно "сказать".
И не имея возможность приехать в Царское,
Григорий Ефимович всегда утром в десятом часу звонил
в Александровский дворец по телефону -
сначала "Маме", а затем "Папе",
беседуя с каждым по часу, а то и по два.
"Папа" не мог принять министров,
пока обстоятельно не переговорит со "старцем" -
это стало навязчивой царской потребой.
И будь на месте "старца" какой-нибудь поп,
заведший нынче в инете
популярно бойкий,
с ответками на все бытийныя вопрошания, ЖЖ,
то он бы в этой ежедневенной дуэли
с достаточно искушённым царским домом
выдохся бы через неделю:
и бурсацкие заготовки бы кончились,
да и самим "Папе" и "Маме" он бы сразу наскучил
своим предсказуемо правильным
благоглупным морализаторством.
Сказывается и "старцев" масштаб личности,
и безусловная "харисма власти".
У Николая Александровича,
по его врождённой настороженности и недоверию,
ведь вообще не было друзей,
и единственный "друг",
какому он всецелостно доверял,
и был сей, безусловно в его разумении, "Божий человек".
Почему и в рассуждениях о "святости" царской семьи
её невозможно отмежевать
и от "благочестия" Григория Ефимовича Распутина:
духовная ментальность у них ведь была воедино нераздельной.
Они и сны видели подчас одни и те же,
и жили одинаковыми предчувствиями и страхованиями.
И сколько бы царю-батюшке
его окружение не пыталось
на сего "вкравшегося в монаршее доверие
распутника, пьяницу и хлыста"
бдительно "открыть глаза",
результат на таковыя откровения
сказывался совершенно противоположным образом:
доносчику, будь то даже митрополит,
следовал беспощадливо "первой кнут",
а Николай Александрович всё ещё более
привязывался к своему "доброму другу"...