November 24th, 2009

СУПчика хочится

Чёрная метка....

Пролитие священнической крови в храме Божием
претворяет несколько в жизни комичный образ
отца Даниила Сысоева, нашего церковного Дон Кишота,
в фигуру знаковую.
А сама совершённая над ним публичная казнь
становится для всех нас
и для нашей духовности,
и для нашей Церкви,
и даже для всей России,
трагическим вызовом.
В самые обезбоженно безвременныя брежневские времена
священник почитался внегосударственным маргиналом,
"пережитком буржуазного прошлого",
и толстые атеистные диссеры
пророчили его служению
мамонтовое вымирание на корню.
Духовенства как бы вообще совсем уже не было.
Священника третировали,
им гнушались,
его гнобили,
презренному остракизму подвергали его детей,
священников судили,
их сажали,
но никогда не убивали:
мистический, пускай и суеверный страх
ограждал от посягательтв на жизнь духовенства.
Почему и казнь топором 9 сентября 1990-го
по дороге к храму – "Что это за дорога, если она не ведёт к храму?" –
отца Александра Меня
и явилась для тогдашней России "сменой вех",
жутью всех и вся охватывающим
"черным переделом",
за грань небытия
поставившая жизнь и судьбу
любого российского обывателя.
Заклание священника уже не по дороге к храму,
не дома, не на лестничной площадке,
а в веками неприкоснновенном от пролития крови
самом храме Божием
свидетельствует о вхождении матушки России
в новую полосу всеобщего безумия,
в каком все сакрально удерживающие начала жизни
обращаются в пустой и уже глухо звяцающий звук...
Старый дед

Жизнь после смерти....

Смерть, а тем паче убиение
знаковых в истории личностей,
зачастую оказывается водоразделом
меж двух разных эпох.
Сама знаковая личность
в жизненном бытии своем,
порой потешает честную публику
преискренним арлекинством,
разудало веселит её юродными глумами,
со своего столпа кидается какашками,
но после своей драматической кончины,
эпически дорастает до трагического лейтмотиву:
"Он спасется от черного гнева
Мановением белой руки.
Посмотри: огоньки
Приближаются слева...
Видишь факелы? Видишь дымки?
Это, верно, сама королева..."
http://blok.ouc.ru/vot-otkryt-balaganchik.html
Заклание "героя" является зачалом
всеобщего воодушевления и народной мобилизации
и самой "непонарошку" настоящей войны
и единовременно – началом позорнейшей капитуляции,
всеобщего разоружения
и склонения смиренных вый,
пред въезжающим во святый град
Коня Блед.
Народная жизнь до смерти "героя"
может быть временем тотальной апатии
и летаргического сна,
а сама его погибель,
точно огненным всполохом, способна
вдруг прочертить чернильныя небеса,
загрохотать весенней грозою,
излиться на оскуделую землицу
живительною влагою,
и над дальним перелеском
открыться знаменно-примирительной радугой...
СУПчика хочится

В песнях поносных воздуряем Тя...

Чтоб понять кем мы были до смерти "героя",
и кем можем стать после его смерти,
любопытственно присмотреться
к другой "знаковой" фигуре,
ушедшей в мир иной,
почти одновременно с отцом Даниилом,
и тоже "в рабочем стойле",
главного "массовика затейника" страны
развивающегося (по дикому) капитализму,
и "самого доброго негодяя",
Романа Трахтенберга
http://kalakazo.livejournal.com/553331.html.
Ежили иерей Даниил Сысоев -
был представителем мира сакрального,
призванного вещать с амвону "глаголы неизреченныя"
Божественной Хокмы (σοφία, sapientia) Премудрости,
свидетельствовать об Истине,
поучать Правде,
то Роман Трахтенберг был
его вполне сознательным антиподом -
может быть даже лучшим представителем
мира профанного,
антимира - изнаночного и кромешного,
напрополую хохмившего,
и Хохму избравшего в качестве сценической маски.
Даниилу Сысоеву выпала честь быть
"учителем жизни" и
последним церковным романтиком,
в то время как к Роме Трахтенбергу
прилипла маска циника и
интелектуала - скомороха,
"умного дурака" ,
с небывалым в наше посмодерновое времечко,
спросом на шутов гороховых,
когда паяцы и арлекины,
не только "строят рожи"
на балаганных подмостках,
но и вполне успешно и на полном суръёзе
успешно "рулят" в Кремле,
"пилют бюджет",
"скирдуют бабки",
и сколь то душеньке угодно,
паяничают в Думе.
Если отец Даниил на полном суръёзе учил, "свидетельствовал",
слыл "образом кротости",
то Рома в это же время успешно валял дурака,
дурил в охотку, нарушал обычаи,
всякое приличие,
разнагишанию подвергал и себя
и весь вкруг себя мир,
являя свою наготу и наготу мира,
или как о его изнаночном служении,
глаголет древлеотеческая “раrоdia sacrа” - "Служба кабаку":
"В песнях поносных воздуряем Тя...”.
Казалось два разных служения:
одно горнее,
другое - дольнее.
Однако в первом почему - то
пародийность столь же значимо объявляется,
как и в служении кромешном...