May 3rd, 2010

Пиллигримство

Упасеши я жезлом железным...

Ежили совдепное богоборчество
и беспощадливой демонтаж Святой Руси
в провиденцальных видениях,
затворённого в гетто
остатка поповского клану,
воспринималось как "жезл скудельный",
коим и погонял Сам Господь Бог,
заплутавшуюся в лукавом двоемыслии
русскую церковность:
"Упасеши я жезлом железным,
яко сосуды скудельничи сокрушиши я..."
То сам честной архирей,
в том же "providentia sacrum",
являлся бичём Божиим,
в наказании духовенства
за все грехи явныя и грехи тайныя.
Гумманизм, или просто человечность,
в строителях коммунизма
никак не приветствовалися,
и "быть добреньким" почиталось преступлением,
тем паче по отношению к детям или убогим.
И при первом моём посещении
стомотоложного креслица,
похожая на дородного мясника,
в белом халате дама,
в мою грудь
вдавив своё мясистое коленцо,
и выдёргивая
безо всякого наркозу,
один молочный зуб за другим,
на меня - шестилетнего
ещё и шипела:
"Ну чё ты, сучара, разорался:
ты же мужик - мужик же не должен плакать!"
И первое, что вновь поставленный архирей
делал после своего приезда -
это вскорости разгонял всё соборное духовенство,
кого ссылая на деревенские приходы,
а кого и вовсе посылая под "полный запрет".
За что? - А "за крошки"!
Достаточно было деспоте
неурочно явиться в алтарь,
после только что отслуженной священником литургии,
развернуть антиминс,
и сыскать там хотя бы единую "крошку"...
красный нос

По щучьему велению...

Одна из чудных алтарных метаморфоз,
коей я не переставал дивиться,
словно по щучьему велению,
происходила с соборным духовенством,
при появлении деспотного Хозяина.
Десяток, убеленных сединами попов,
вполне вменяемых,
и ещё только полчаса назад
метавшие громы и молнии
в адрес "несытоскотинного сатрапа",
в мановение ока превращались вдруг
в подобострастных холопов.
Что - то лакейское появлялось в их
несводимоглазном обожании.
Словно на первом юношеском свидании
и без того всегда багровоносныя,
убелённыя старцы тужились,
перегибались почти вдвое
столь трудолюбиво наеденными "аналоями",
и яко красны девицы,
пунцовели яркими маками,
подхохатывая деспотным шуточкам - прибауточкам.
Да и сам владычный satrápes
ежили в добром настроении,
всегда вальяжно барственный,
важный как надувшийся индюк,
а ежили в состоянии болезного недомогания,
готовый самодурственно сорваться
сначала на пономарях и иподиаконах,
а следом и на клире,
наполняя алтарь звероподобенным рыком,
при появлении в храме уполномоченного,
вдруг и сам преображался,
в шустро семенящего ножками,
угодливо гнутошеего лакея.
"Может же, - недоумевалось моему мальчишескому рассуждению, -
с "чужими", с власть имущими говорить "по человечески",
но почему же нам деспота постоянно хамит
и беспристанно унижает?"