June 4th, 2010

Пиллигримство

Реве та стогне...

И только уже в прибережном кабаке,
выпив и основательно закусив,
Георгий Апполонович Гапон пообмяк малость,
и стал обретать натуральный вид:
"Ты думаешь мне не обидно:
сам митрополит Антоний Вадковский меня за сына считал,
пригрел на своей архирейской груди,
и сам же на Синоде,
сразу же после того злополучнаго 9 января,
за снятие с меня священнического сану
первый руку вверх и потянул.."
Глаза его как - то уже совсем по степному опечалились,
и уже бывший "товарищ - поп"  
на весь прибрежный простор затянул:
"Реве та стогне Дніпр широкий,
Сердитий вітер завива,
Додолу верби гне високі,
Горами хвилю підійма.
І блідий місяць на ту пору
Із хмари де-де виглядав,
Неначе човен в синім морі,
То виринав, то потопав...
Эхма, дедулькин kalakazo, не верь архиреям,
и попам тоже не верь:
все как один тебя обманут,
все за понюшку табака
тебя продадут - Христопродавцы бисовы, 
и азъ есмь перший среди них..."

СУПчика хочится

На бреющем полёте...

Пока товарищ поп спивал свою
протяжно печальственную  писню Вкраины милой,
над сизым морем 
хороводились грозовыя тучи,
а уже в их свинцовой гуще,
реял над Маркизовою лужей
смелый буревестник.
В его клювистом лике
хоть и с сомнением опознавался,
наперсный  друг  Георгия Апполоныча
пейсатель  Максимушка Горькавый.
Чёрным вороном закаркал
над нашим  застолием  Владимир Ильич.
Галчёнком подпрыгивал Анатолий Василич Луначарский.
А совинныя крыла разметнул
самолично Лейба Давыдович Бронштейн,
он же по прозванию товарищ Троцкий.
Матюшки светы  - над нашим скромным пиршеством,
роился чёрнокрылой стаей,
весь революционный бомонд,
как революций канувших в лету,
так и вскорости грядущих русских смут.
Вот в рыжей сороке узнавался
рыжий питерский старец Григорий Лурье.
А в летучей крысе - его незабвенная соратница
по постническому житию,
берлинская ведьма Нуно Баргесян.
Она с первого же заходу,
на бреющем полёте,
попыталась впиться в загривок дедулькина  kalakazo,
но малость промахнулась,
с размаху вляпавшись
в ресторанный нужник...