July 15th, 2010

белыя ночи

Патриаршия уши...

То что архибандито Геннадие,
засиделся в девках,
ожидаючи столь "от юности моея",
вожделенного архирейства,
стало ясно ещё лет десять назад,
когда маховик бурсацкого просвещения
вертелся им уже через пень колоду,
безо всякого ранишнего энтузиазму,
и с превеликим уже небрежением.
Деспотное колесо на шее,
приватно обещанно ему было ещё в 94-м,
и несводимоглазная стойка
на деспоту Арсения Епифанова - "патриарши уши" ,
и мастерски разыгранное тогда ещё Мишенькой "Голем",
"бес лести преданное" обожание,
должны было бы вот вот и окончиться,
победным "Аксиос",
но природное чувство зубоскальства
и искромётного ёрничества,
а заодно ещё и едкого цинизма,
сыграло с ним роковую шутку.
И втихаря расказанный им анекдотец
про "бабу Епифаниху",
якобы в ожидании "мальчиков" разгуливавшую
в высоких дамских сапогах,
по Катькиному саду,
тут же Мишенькиными дружбанами
и был доведён до "патриаршего уха"...
СУПчика хочится

Я - епископ, ты - дурак...

"Никогда же я в своем иночествующем житии 
не искаша ебискупства,
никогда же лукавое помышление
приниче к сердцу моему,
всякая  бо властолюбная и честолюбная  прилоги
отсекаша мечём поста и молитвы!" -
выстуканныя "клавой"
тронныя вопли,
принимали всё более пародийный характер.
Следовало на что - нибудь душеполезное отвлечся,
и интронизационныя стенания  почать как - нибудь заново.
Но и что же могло  быть более "душеполезным",
нежели разборка и примерка
архирейских саккосов,
кои честной архимандрите  Геннадие,
стал благоразумно
заготавливать ещё 15 лет назад?
Перенадевал он их все 17,
скопившиеся за это времячко,
понуждённого пребывания в невестах,
репетируя пред зерцалом,
двурукое благословение,
то подбочениваясь и взирая на клировое быдло сурово,
то выгибая чахоточную грудь колесом,
и настраваясь на новое служение,
особливой мантрой:
"Я - епископ, ты - дурак!"
Но вот незадача - на фоне новой архипастырской моды,
столь вальяжно и поскору введённой,
ея гламурным законодателем - владыченькой - композитором,
все 17 саккосов,
оказались старого и никуда уже негодного крою:
"Засмеют ведь! Господи, чтож делать то?"