February 17th, 2011

СУПчика хочится

Попка, попка попугай...

Духовенство в женских монастырях,
по заведенному ещё мать Варварой обыкновению,
принято "держать в черном теле".
И востребование к сим "наемникам" Духа,
точно же же как и в Пушкинской
"Сказке о попе и его работнике балде":
"А где найти мне такого
Служителя не слишком дорогого?"
http://lib.ru/LITRA/PUSHKIN/balda.txt
Какая мать игумения, начиная
выстраивать под себя "златую клетку",
по неофитству своему не мечтала
завести в ней еще и
говорящего попку попугая:
не жадного до мамоны,
духовно сведущаго,
богословски образованного,
в монастыре во всевласть игумении
ни на йоту не вмешивающегося,
ни на что не претендующего
и никого не благословляющего
кроткого и смиренного служаку
http://feofila.ru/index.php?go=Pages&in=view&id=161 .
Однако, воз мечтаний и ныне оказываеся там же -
у разбитого корытца: амвонный тенор,
в театре одного актера,
как его не смиряй и не обламывай,
как не пиши на него деспоте
телеги в 250 пунктов,
в заживо общипанного цыпленка,
обратиться никак почему-то не может.
От стропотного духовенства
в женских монастырях
принято поскору избавляться,
но круговращение попов
в дамской обители
их злокозненной сути всё одно не меняет:
они, как на подбор,
оказываются всё теми же
"представителями господствующего пола",
не способныя "суждение иметь" о сестрах во Христе
вне гендерных предрассудков
http://feofila.ru/index.php?go=Pages&in=view&id=161 ...
Старый дед

Канатно тягание...

Нигде, пожалуй, так решительно и страстно
не звучит отповедь православному клерикализму,
как именно в стенах женских монастырей:
"слепые пастыри ведущие ко пропасти слепых",
"служители Мамоны и хлеба куса".
Есть в этом "перетягивании канату",
и что-то до знакомости родное,
идущее, как ни чудно, от советского феминизму:
"Почему женщина не может быть священником?
Почему в Церкви она доселе на задках:
поломойка, подсвешница, свиноматка?
Почему в святцах столько монахов и ни одной инокини?"
Белое духовенство,
понужденное чрез силу служить
в дамской обители,
за щедрые от десницы матушки игумении
5000 деревянных в месяц,
поголовно заражено идиосинкразией
к "монасьему воинству",
однако вынуждено держать
свой острый язычок за зубами -
штат добровольных слухачей и стукачей
в игуменской вотчине,
превышает всегда число насельниц:
медоношение - ведь самая первая и главная добродетель
в иноческом житии.
Да и сам храм с его закутками и алтарём,
зачастую напичкан микрофонами,
так что любой в соборе чих,
не говоря уже про "тайную исповедь",
до последнего шепота
ведом игуменскому слуху...
СУПчика хочится

Плач третьей птицы...

Самым ярким свидетельством о плодах
"неслыханно духовного возрождения"
и порядках, учиняемых в монастырских стенах,
остается "Плач третьей птицы" неведомой монахини N.:
"Настоятельница обводит яркой помадой нос виновницы, чтобы предать позору за разбитый носик чайника; за грубое слово заклеивает скотчем рот; вешает на грудь доску с надписью я ропотница; игуменская власть практически безгранична: ни тебе контроля, ни отчета, ни профсоюза,
ни вышестоящей организации; соблазн господствовать над наследием Божиим велик, а человек слаб, потому и надувает щеки, став начальником, наказывает, угрожает изгнанием, изощренно смиряет, т.е. подвергает унижению, которое никогда никого не исправляет, а, напротив, порождает
скрытую злобу, лукавство и прочие неблаговидные свойства извивающегося под прессом червя...
Одна игумения со вкусом произносит: мои собственные сестры, а инокине, намекнувшей
на крепостные порядки в монастыре, с обезоруживающим цинизмом ссылается на ответ в аналогичном случае преподобного Амвросия Оптинского: твое положение хуже – крепостные роптали, а вам нельзя.
Другая в знойный полдень, когда сестры после двадцатиминутного обеда возвращаются в поле окучивать картошку, не стесняется шествовать мимо них с книжкой к озеру, в сопровождении келейницы, понуро волочащей шезлонг и зонтик.
Третья в целях сугубого устрашения вызывает провинившихся на ковер после полуночи, вырывая
из первого сна, как следователь НКВД; утром матушка, разумеется, отдыхает часов до десяти,
в отличие от жертв, поднимаемых в пять, по уставу.
Четвертая, выслушав неприятные для нее помыслы, направляет к знакомому психиатру, а та
пугает курсом лечения известно где.
Пятая невозмутимо пресекает всякие жалобы на нездоровье: тяжело? терпи, умрешь на послушании – сразу в рай попадешь! Иногда тем и кончается: послушницу, страдающую тяжелой хронической болезнью, подлечиться не отпускали, а когда, наконец, благословили, оказалось поздно,
и девушка скончалась, правда успели постричь, в больнице.
Игумения, вопреки ожиданиям сестер, ни виноватости своей, ни раскаяния не обнаружила, напротив, возвращаясь с кладбища широко перекрестилась и удовлетворенно молвила: «слава Богу, еще одну проводила!".
http://www.feofila.ru/plach_tretyey_ptitsy.htm#_Toc152768984