July 23rd, 2011

Пиллигримство

Отеческая милость...

В разговоре с диаконом Димитрием Красовским,
возвращающемся к одной и той же "священной корове",
возникал вопрос: "А стоило ли вообще пытаться им
сожигать суждалитский Карфаген?
Для того и Церковь подчас выбирают,
чтоб полностью обратиться в зомби:
ничего не вижу, ничего не слышу.
А для тех, кто хоть что-то "понимает",
будут, козлёночком блея,
всячески доказывать,
что они из копытца вовсе и не пили?"
На каковое моё вопрошание,
честнАя супруга дьякона Димитрия,
вглянув на меня из-под своих тонких очочков,
достала с полки несколько листиков бумаги
и зачитала свой "рассказ" -
историю мамочки-одиночки,
ненароком прибившейся
к суздальскому "ковчегу спасения".
Деспота Валентин отнёсся к той
"по-отечески милостиво":
оделил кровом над головой
и гуманитарным хлебушком с маслицем,
а её тринадцатилетнего
розовощёкого бутуза Ванюшку
определил пономарствовать
в Цареконстантиновском алтаре.
В рассказе Софии нет ни одной "пошлой детали":
зазванный на угощение
в розовый теремок Ванятка,
за стенкой, под сиплое кряхтение
десятипудовой туши
на деспотном сексодроме,
почему-то кричит и плачет,
рыдает он и на материнский груди,
а сама его мамочка, обезумев,
вгрызаясь в суждальский чернозём ногтями,
роет меж огуречных грядок могилу -
для себя и своего Ванятки...
Рассказ потряс меня неординарностью литературного дарования
и своим чеховским лаконизмом:
в нём нет ни одного лишнего слова.
"Дайте я его опубликую: правда, умноженная на талант,
попалит Карфаген!"
В ответ - замешательство
и в очах диаконской четы -
неподдельное чувство страха
и даже какого-то архаикного ужаса:
"Да ОН же по-прежнему здесь в городке нашем пахан и бандит,
а мы только что своим домиком обзавелись:
он же нас попросту сожжёт!"