August 24th, 2011

Пиллигримство

Чудное виденье...

Не без некоторого "страху и трепету"
велодрандулето дедулькина kalakazo
подкатывал к Санинской обители:
многочисленные свидетельства
о "прозорливости" духовных сестёр
понуждали его тщательно
анонимиться и инкогниться.
"Чуда, чуда, чуда!" - у святых врат
лице дедусина-поскакусина
являло собой лик массовки
из Протазановского "Праздник святого Иоргена":
сибирского валенка и единовременно полного идиота.
Однако исшедшие было навстречу две монахини,
тут же отпрянули от извечного пиллигримуса,
как от прокажённого.
"Ой, сатана, ой, сатана!" -
в ужасе прошипела, опиравшаяся на клюку,
и указывая палкой
на болтавшийся на шее велодрандулетчика
агроменный фотоапаратус.
"Да на нём же бесы, бесы в нём!" -
чёрная головёшка, несколько помоложе,
юркнула в покои мать-старицы
и вынесла на порожек чудо-зеркальце.
Глянул в него питерской аноним
и в диком трепетании отпрянул:
на лбу его горели, переливаясь синими огоньками,
три шестёрки - воспринятая на чело ИНН-печатка.
Такими же тремя шохами горел и
наперсной кармашек дедусиной рубахи,
с вложенной в него,
последнего изводу,
российской паспортиной.
На вые его восседал рогатый бес -
дух церковного либерализма и обновленчества,
а на шуйном плече
болтал ножками другой бесёнок -
дух лакейскаго шестеряжу
пред "мировой закулисою".
От сего чудного видения
в очах kalakazo померкло
и он, суча ножками,
грохнулся, безо всякого на то сознания,
наземь...
Пиллигримство

Странной оморок...

В том странном приключившимся сонном омороке
мне снился запах серы,
голимый хлад и невыносимый печной жар,
стоны, крики и вопли
маститых церковенных отступников.
С райской верхотуры
на всю эту адскую забаву,
любовался со своим малым стадом лурьииток
Вадим Миронович Лурье:
"Нет большаго райского наслаждения для праведников,
чем лицезреть мучение грешников в преисподней!"
Нанизанный, якоже порося, на вертел,
на медленном огонёчке
прожаривался с боков
честной протопресвитер Александр Шмеман.
Священника Георгия Кочеткова
заставляли, безо всякого на то
перерыву и роздыху,
внимать собственным лекториям.
Отец Александр Мень,
подвешанный за длинной язычок,
висел над котлом
с кипучей смолою.
А в самом котле
среди булькающего варева
по самое горло,
выстаивал дедулькин kalakazo,
правдоть с некоторой для него
ослабою и "утешением":
он стоял на главе епискупа.
Какого же именно, понять было трудно,
но выбор и здесь был невелик:
то ли епископа Кескеленского,
то ли деспоты Нижнетагильскаго...