January 13th, 2015

Простите

Ящик с панагиями...

"Срыватель всех и всяческих масок" протодиакон Андрей Кураев,
избрав в качестве "мальчега для битья" и мишени для своих сарказмов
протопопа Всеволода Чаплина,
приоткрывает завесу в церковенно-ебискупское закулисие,
делясь со своим читателем весьма пикантными подробностями:

"Вот я выхожу во дворик своего московского храма и могу пальцем показать дома (в пределах прямой видимости), в которых свои вполне частные квартиры имеют шесть епископов (причем четверо из них - в одном доме).

За известное мне время один из них ушел на покой – и из далекой епархии переехал жить именно в эту московскую квартирку. За это же время двое других моих соседей-архиереев поменяли свои кафедры – и в их московские квартиры отнюдь не въехали те епископы, что были назначены на их бывшие кафедры. Да, никто из этих епископов не является москвичом. Это именно квартиры, приобретенные ими уже в годы их епископского служения.

Обоснование простое: а) мало ли как сложатся мои отношения с патриархией – надо иметь хоть какую-то экономическую независимость от нее; б) негоже епископу жить в московской гостинице, где можно наткнуться на проституток. Что их не устраивает в двух патриархийных гостиницах Москвы («Даниловская» и «Университетская») - не знаю.

Поэтому весьма нередко путь разрастания архиерейской личной недвижимости таков: квартира с епархиальном городе – дом в пригороде – квартирка в Москве – недвижимость заграницей. Все как у людей. Ну, тех из них, кто принадлежит к высшему классу по своим доходам и стандартам потребления.

А ведь надо еще пособить родному человечку. Перечень родственников, которые улучшают свои жилищные условия за свет преосвященного родича, может быть довольно широк.

А бывает совсем интересно: один благочестивый пожилой провинциальный архиерей собирает средства с попов и передает их своей любимой племяннице – ей нужно много денег на то, чтобы делать карьеру поп-певицы в Москве.

Чаплин любит говорить, епископы бездетны, и потому у них нет наследников. Что, по его мнению, означает, что все их имущество не является личным. Что ж, я готов пожить при таком коммунизме: все мне будет приноситься по моему желанию, все будет обслуживаться не за мой счет. Вот только завещать ничего не могу. Машины, шофер, прислуга… Да это же еще вкуснее, чем иметь в сугубо личной собственности: голова ни о чем этом не болит.

Кстати, устрицы, съеденные обычным богачем, тоже не могут быть переданы по наследству. Как и средства, потраченные им на круизный вояж. Или всевозможные услуги. Или машины, купленные им не в последние 2-3 года его жизни. Так что – все это не будем считать предметами роскоши?

Так что возможность что-то завещать вовсе не может быть критерием того, совместимо это с декларируемым аскетизмом, или нет.

Епископы прекрасно умеют переводить даже епархиальную собственность в свою личную. Если при переходе в другую епархию уходящий епископ оставил своему преемнику епархиальный автопарк – это смотрится не как правило, а как чудо.

Они умеют хранить накопляемые ими яйца в разных корзинках.
Как-то наш епископ в заграницах получил поручение патриархии к юбилею отреставрировать свой собор. Поручение ему дали, деньги перечислить забыли. А епархия его и в самом деле была бедненькая. Тогда сей владыка решил обратиться к греческим банкирам. Они с радостью пришли на званый ужин. Но пока владыка произносил длинную речь на тему славяно-эллинской дружбы и всеправославного братства, банкиры потихонечку, молча и низко кланяясь, уходили. Предание гласит, что к концу его речи в зале остался лишь один банкир. Владыка спросил его: «я что-то сказал не так? Почему они ушли?». На что его собеседник ответил: «Владыка, дорогой, вы все сказали замечательно! Те 5-6 миллионов долларов, что вы просите, для нас это в общем-то небольшая сумма, и мы вполне могли бы вам ее дать. Но мы банкиры. Мы знаем, кто и какие деньги держит в наших банках. Поверьте, владыка, ваши московские епископы держат в наших банках такие средства, что просимая вами сумма совершенно ничтожна. Так что просите у своих!».

Замечу также, что официальную зарплату себе епископы, как правило, назначают небольшую – чтобы исключить просьбы подчиненных им сотрудников епуправления о просьбе повысить им их зарплаты (даже патр. Алексий однажды именно так отреагировал на мою просьбу). Мол, не можешь же ты получать больше меня! То, что епископ живет вовсе не на зарплату, выносится при этом за скобки. Соответственно, и все их личные траты они делают не из заработанного ими. Это тот случай, когда «государственная» шерсть в принципе неотличаема от личной. И, значит, приобретаемая ими личная недвижимость – это трата именно церковных денег. Тех денег, которые священники отрывали от своих семей и своих приходов.

Еще один нюанс: драгоценные епископские облачения, копимые архиереем всю жизнь, обычно никем не наследуются. Можно ли на патриархе Кирилле встретить облачения патриарха Алексия? Нет – всё с иголочки (единственное исключение – интронизационное красное облачение, извлекаемое раз в году в день празднования годовщины интронизации).
… По смерти патр. Алексия была создана комиссия по описи его личного имущества. Работы было много (мшелоимство не было чуждо покойному). Все устали. И уже во втором часу ночи вдруг у него под кроватью находят ящик, наполненный панагиями. Все с ужасом смотрят друг на друга: описывать каждую вещицу по отдельности – дело крайне долгое. Тогда владыка Арсений ногой задвигает ящик назад под кровать и говорит секретарю: «Пиши: «ящик с панагиями!». Этот поступок вл. Арсения я нахожу вполне человеколюбивым..."

http://diak-kuraev.livejournal.com/738819.html

Кстати, опись имущества кронштадтского протопопа Иоанна Сергиева,
по сравнению с этим мшелоимным "ящиком с панагиями",
куда более чем скромная:
"20 декабря 1908 года, в день смерти кронштадтского пастыря,
когда сам он находился в предсмертной агонии,
из его квартиры - из пакета,
возлежавшего на его письменном столе,
пропали 50 тысяч рублей,
о чем написали "Петербургские ведомости":
"Об этой пропаже все говорят
во дворе церковного дома, где проживал покойный.
Причем никто из посторонних в квартире не находился..."
И была составлена опись имущества Иоанна Сергиева,
по новому завещанию,
писанному за день до смерти,
распорядительницей коего
являлась настоятельница Иоанна-Рыльского монастыря, что на Карповке,
игумения Ангелина.
После смерти Иоанна Кронштадтского,
в его квартире было найдено и оценено следующее:
Наличные деньги - 13 000 рублей
Процентные бумаги - на 69 рублей
Золотые монеты - 125 штук
Золотые и серебрянные пуговицы - 70 штук на 125 рублей
Ордена и медали - 30 штук на 590 рублей
Золотые цепочки - 8 штук на 202 рубля
Наперсные золотые кресты с украшениями и драгоценными камьнями - 28 штук на 434 рубляCollapse )
Простите

Церковное дитя эпохи русского декаданса...

Столетие минуло со дня кончины праведного Иоанна Кронштадтского,
и четверть века прошло со дня его честной канонизации.
Широтой своей достославной натуры
это церковное дитя эпохи русского декаданса
смущает до сих пор многих.
И у любителей церковного благопристоя
протопоп Иоанн Ильич Сергиев
до сих вызывает навязчивое желание
его житие отредактировать
до привычного житийного канона.
И в благочестиво-огламуренном сиропе
тонет то самое главное,
за что и любил сонм
его прижизненных адептов и почитателей,
в том числе и иоаннитов,
заклейменных решением Священного синоду от 1912 году
"сектантами", "богохульниками" и "хлыстами-кисилевцами".
Иоанн Кронштадтский положил начало литургическому возрождению,
влил новое вино в ветхие вехи отечьего обрядоверия
и в то, что в русском языке
именовалось "обеднею" и хождением "на дух".
"Отстоять обедню" в национальном разговорном обиходе
означало отстоять воскресную литургию,
за нею, ес-но, не причащаясь,
а "сходить на дух" - побывать раз в году на исповеди,
получив опосля этого соответствующую справку.
Кронштадтский протопоп Иоанн Сергиев
соделал то, что до него сотворить не смог
ни один святитель или русский святой:
всколыхнул, покрытое многометровой тиной,
болото казенно-синодального благочестия
и харизматно возвернул в церковные стены
те подпольные слои и силы
так называемой "русской веры",
какие от этих стен старались веками
держаться подалее,
в том числе и христоверов.
Итак, дадим слово очевидцу
того "духовного возрождения"
и той грозной религиозной стихии,
уже неподвластной канонам храмового благопристоя,
и какая наполняла стены кронштадтского собора
по одному только слову кронштадского пастыря
(выделенный текст принадлежит не мне,
а исследователю, искавшему в харизматном служении Иоанна Кронштадтского
параллели с хлыстовством):

"...Новая волна гулов и криков, прокатившаяся по церкви, оборвала наш разговор. На амвоне, впереди дьякона, появился небольшого роста старичок-священник с большими, оттопыренными камилавкой ушами... Ни в лице, ни в его согбенной фигуре не было ничего примечательного... а между тем при виде его толпа пришла в неистовство; каждый пробивался вперед, поближе к амвону. Толкались, лезли на лавки, на приступки, ЕДВА НЕ РАСТОПТАЛИ ПЛАЩАНИЦУ, ЧТОБЫ ЛУЧШЕ ВИДЕТЬ СТАРЦА. Тысячи рук тянулись ему навстречу, тысячи уст выкрикивали его имя:

-- Отец Иоанн!..
-- Батюшка!..
-- Милостивец!..

Некоторое время старец стоял неподвижно, опустив голову, как бы не замечая, что творится вокруг, шевелился только его подбородок с реденькой бородкой: старец не то читал молитву, не то что-то дожевывал. Затем он поднял на толпу ЛЕДЯНЫЕ ГЛАЗА и, точно обжегшись об нее, весь передернулся, ЛИЦО ИСКАЗИЛОСЬ СУДОРОГОЙ. Collapse )
Простите

Чудотворец или же пустосвят?

Еще один документ сребряновекной эпохи,
безусловно, тенденциозно и отрицательно,
но все-таки характеризующий
прижизненные слухи и наговоры,
ходившие вкруг честного имени
кронштадтского протопопа Иоанна Кронштадтского:

"В «С. - Петерб. Лист» за 1905 г. М. Федоров напечатал ряд статей, разоблачающих проделки кронштадтских пустосвятов и чудотворителей с о. Иоанном кронштадтским во главе. Как и следовало ожидать, на г. Федора (так в журнале «Старообрядец») с одной стороны посыпались ругательныя письма, а с другой – благодарственныя за разоблачения «духовнаго черносотенника», о. Иоанна.
На это г. Федоров в том же «С. - Петербургском Листке» (№ 282) между прочим пишет:
«О. Иоанн Сергиев не сделал мне лично ни пользы, ни вреда, и был для меня человеком совершенно безразличным. Не имея причин питать к нему неприязнь, я всегда готов был отметить наилучшия стороны деятельности почтеннаго кронштадтского пастыря, и потому внимательно следил за каждым его шагом. Я наблюдаю за ним и по настоящее время, но, к сожалению, ничего добраго сказать о нем пока еще не могу... В своей пастырской деятельности он остался все тем же закорузным ретроградом и отнюдь не заслуживает не только названия «праведника» или «святого», но даже и просто «добраго пастыря».
И вот доказательство тому.
Несколько дней назад произошло возмущение войск в Кронштадте. Какие ужасы творились там в это время, наши читатели уже знают из описаний специальных корреспондентов. Рекой лилась кровь ни в чем неповинных людей, расхищались имущества, жилища предавались огню. Ничто не в силах было остановить разгоревшихся страстей. Люди озверели и с легким сердцем отнимали чужую жизнь и нажитое трудом достояние.
Прекратить их безумства могло лишь чье-нибудь высоко авторитетное слово, голос человека, котораго они привыкли слушать и уважать.
- Вот если-бы отец Иоанн обратился к ним с назиданием, они, наверно, перестали бы бунтовать, - говорили многие из кронштадтцев, по сообщению нашего корреспондента (см. «П. Л.» за 28-е октября).
Разумеется, ожидания эти вряд-ли бы оправдались. Буйствующая толпа менее всего способна внять голосу благоразумия. Но испытать это средство следовало-бы во всяком случае.
Жители города Кронштадта так и поступили. Они отправились просить помощи у своего достолюбезнаго батюшки, отца Иоанна, но тут произошел маленький инцидент, разом разрушивший все надежды кронштадтцев.
«Отца Иоанна в это время не оказалось в Кронштадте», - пишет наш корреспондент. Куда же делся почтенный пастырь кронштадтский? Занятый всецело описанием погрома, сотрудник наш не сообщил об этом ни слова. Как только появились первые признаки возникновения безпорядков, он (о. Иоанн) бежал из Кронштадта в столицу, захватив с собой жену и свою «правую руку» - псаломщика Бабенко с его семейством. Как больно и грустно услышать об этом!
В то время, когда простой захудалый сельский священник, малоразвитой, грубый, придерживающийся чарочки, остается на своем посту и, рискуя жизнью, успокаивает взволноваывшихся крестьян (как было, напр., во время одного из саратовских аграрных погромов), пастырь, котораго не так еще давно многие имели наивность считать образцовым священнослужителем, «праведником» и «святым», позорно оставляет свою паству и бежит от нея.
И когда бежит? Тогда, когда пастырское слово его было всего нужнее его пастве, когда он, быть может, имел бы возможность сохранить не одну человеческую жизнь.
Стыд! срам! позор!
Позор и ему «препрославленному» кронштадтскому пастырю. Collapse )