February 3rd, 2015

Простите

Из литературоцентричного былого...

Сколько я себя помню по советскому былому,
отношение к книге в моем окружении
было трепетным, благоговейным
и даже совсем в светских кругах - религиозным.
В моем голоногом детстве дети еще читали
и читали много - "запоем",
поглощая один книжный стеллаж за другим.
И в каждом доме, где были дети,
непременно присутствовали и книжные полки
с заглавным родительским достоянием - Его Высочеством Книгою.
На подписку на собрание сочинений какой-нибудь Мариэтты Шагинян,
с ее многотомной "ленинианой",
как это ни забавно,
очереди занимались с вечера.
Полный комплект энциклопедии Брокгауза и Эфрона
равнялся по стоимости в доперекроечном Ленинграде
трехкомнатной квартире.
В кутейном кругу, заполоненном тогда
преимущественно "петлюрой" и "бандерой" -
то бишь выходцами с Захидной Украины,
хоть и шутковали, что попу достаточно за жизнь
прочесть всего две книги - требник и сберегательную,
книги собирали прилежно.
В поповских библиотеках гордились
как кожаными и тисненными переплетами
богослужебных книг еще доникониянского изводу,
так и самого разномастного изводу
подшивками предреволюционной церковной периодики,
заполоненной под завязку Бог знает чем:
как солить грибочки, мариновать капусту
и правильно готовить "монастырский квас".
Из чтения коих явственно становилось как Божий день одно:
Великую Октябрьскую церковники
однозначно проспали, прошляпили и прокуковали,
и свалилась она на них, как самая внезапная Божья кара...
Простите

Паки о книжных червях...

Питерские библиотеки запомнились мне
не предбанниками или гардеробными,
не каталогами для рядового гегемона
или прилавками для выдачи заказного ширпотреба,
а своим нутром - "святая святым".
В Пушкинском доме приходилось мне шелестеть страницами
с пометами на полях
самого Александра Сергеевича Пушкина
и листать Евангелие,
переписанное в заточении десницей
самой царицы Софьи Алексеевны Романовой.
Ветхий днями фолиант следовало непременно подержать в руках,
насладиться его немереным (почти пудовым) весом,
вслушиваться в шуршание его толстых
и всего лишь слегка пожелтелых страниц.
И сквозь киноварь всматриваться на просвет
в водяные знаки, оставленные на вековечную память
голландскими бумаготворцами.
Вдыхать его пыльный аромат,
словно амброзию давно уже позабвенных эпох.
Вхождение в библиотечное "святая святых"
конечно же, было бы для меня невозможным
без истовых его хранителей и "книжных червей".
Таким многодесятилетним "ангелом",
водившим меня по китовой утробе ленинградской Публички,
был Марат Васильевич Белановский.
Всю свою долгую жизнь он прокуковал в коммуналке у Финляндского
в узкой комнате, похожей на пенал,
а среди книжных стеллажей и бумажной пыли
преображался вдруг Лыцарем странническим...