Previous Entry Поделиться Next Entry
С. С. Аверинцев в Вене, 2
СУПчика хочится
kalakazo
Мемуары достопочтенного edgar_leitan:


«ВСПОМИНАЯ С. С. АВЕРИНЦЕВА В ВЕНЕ (часть 3)

Так вот, стало быть, беседа наша зашла об антиквариате „Antikkeller“, что на Liebiggasse-4, где владельцем был, да и посейчас пребывает сравнительно молодой ещё человек по имени Маркус Матчниг (Marcus Matschnig). В этот-то букинистический магазин (который, строго говоря, был не только магазином старой книги, но и разнообразных старых вещей, то, что по-венски называется „Trödler“, то есть "барахолкой") и наведывался нередко Аверинцев...


Это было одно из мест в Вене, где Сергея Сергеича можно было встретить -- ну не знаю, я бы сказал--"всегда". "Часто" здесь не то слово. И не то чтобы он здесь дневал и ночевал. Конечно же, нет, благо работы у ординарного профессора Венского государственного университета более чем предостаточно. "Всегда" он был здесь онтологически, если позволительна такая несколько замысловатая метафора. Во всяком случае, для меня этот магазинчик "старой книги" непредставим был без Сергея Сергеича.

Это было то место, где Аверинцев был дома, среди самых родных и близких существ, среди книжных развалов,-- почти что в самом в центре Вены, буквально в двух шагах ходьбы, -- как говорят венцы, einen Katzensprung entfernt („на расстоянии прыжка кошки“), -- от главного и исторически самого важного здания университета.
Конечно, как и положено всякому, кто хоть немного изучал математику, я выношу за скобки, как константу, некую постоянную и неоспоримую величину, его жену Наталью Петровну и детей. Но уж за ними-то наверняка шли книги.

Итак, чтобы в этот магазинчик попасть, надо было не просто знать о его существовании. Благо что к услугам интересующихся была довольно заметная коричневых тонов вывеска на стене здания, а также целый ряд содержащих книги картонных коробок, расставленных вдоль стены магазина прямо на улице, с обеих сторон от входа. Нет, дело вовсе не в этом.
А в том, что попасть в него можно было, только "нырнув" в таинственную тёмную глубину, безоглядно зовущую книгочеев и книголюбов, прямо -- вниз. То, что там ступеньки, дела не меняло. Прыжка было не избежать.
Вот как раз из-за этого ныряния, я полагаю, Сергей Сергеич и окрестил магазин "Ямой".

Так и повелось с его лёгкой руки: ну и где ты сегодня был? -- конечно же, в Яме … давай встретимся в Яме во столько-то... в Яму опять новые книги завезли ... опять в Яме кучу книг накупил, девать уж некуда...
Я в данном случае сыграл, наверное (хоть и не совсем удобно в этом признаваться) -- некую роль распространителя вести. Конечно же, скоро все мои русскоязычные венские знакомые знали про существование Ямы. Хотя бы слышали о ней. А через какое-то время и среди местных немецкоязычных студентов некоторые знали про „die Grube“, что хотя и обозначает по-немецки "яму", но всё же звучит несколько по-другому, наводя на иные ассоциации.

"Яма" Аверинцева звучала почти что как "сказочная лесная избушка" или "теремок". Что-то от Ремизовских стилизаций, от народных сказок, где владычит особая волшебная атмосфера, где тебя подстерегают неожиданные открытия и увлекательные приключения.
Наверное, всё это мне мнилось потому, что уж слишком неразвязно эта Яма сомкнулась с ним, с Сергеем Сергеичем, тогда живым, а теперь -- с его нетускнеющим образом в моей памяти. Как творцом этого сказочного места и его постоянным, метафизически вроде как соприсущным обитателем.

Нырнув в эту Яму, ты оказывался в полутёмном подвальчике, уставленном стеллажами, шкафами, коробками с книгами. Книги располагались на полу, неровными пыльными штабелями. Между ними высились какие-то обломки уютного имперского венскоего быта (или надо было сказать -- буржуазного?..), какие-то фаянсовые куклы, абажурчики, чётки с молитвенниками, комоды, чайные и столовые сервизы, ордена и медали, старинные монеты, сломанные настенные часы. И снова книги, книги, книги. На всех возможных языках, разного времени -- от старинных, в кожаных переплётах, до современных английских в французских детективов и любовных романов в кричаще-ярких суперобложках, словари, учебники языков и естественных наук -- явно устаревшие, но тем более любопытные для пытливого ума или простого библиофила, любителя всяческих диковинок.

И вот в это-то царство магов, фокусников и клоунов, безумных учёных и премудрых схоластов, бывало спускаешься, и -- видишь его, Сергея Сергеича, погруженного в бесконечные перелистывания, перебирание фолиантов и брошюрок, в, поистине, -- свой, -- мир! Да настолько воглубь, что ведь и заметит-то не сразу. Подходишь, здороваешься. Тут же -- солнечно-радостная, иногда чуть виноватая улыбка: "Здравствуйте ЭдгАр. Ну кАк вы?.." Осведомляешься, как его бытьё, здоровье... "Вашими молитвами",-- бывало, отвечает,-- или что-то вроде того, "ничего, слава Богу..." И тут же -- снова за книги. Вернее, уже мы оба, вместе.

А иногда это я бывал там, погруженный в блаженное созерцание бумажных... коллег ли, оппонентов ли... И тогда, случалось, что это Сергей Сергеич меня окликал, подойдя. Его же я видел всегда -- уже издали. Всенепременно издалека. Наверное, потому что ждал этих вроде как "случайных" встреч, надеялся на них, даже если решал просто по пути в университет забежать в Яму, чтоб не пропустить какой-нибудь очередной книжонки, кандидатки на мою и так достаточно заставленную книжную полку. То, что со временем из полок сделался шкаф, размножившийся впоследствии методом вынужденных покупок или дароприимства, дела не меняло.

Вот это совместное разглядывание изданий, перебирание отдельных томов, а особенно наши взаимные реплики, и -- ответы на них, и составляли для меня особую прелесть (конечно, не в церковнославянском значении этого слова "прелести духовной", но лёгко-воздушной и чистой радости, даже восторга и "торжественного умиления" -- от сопричастности), очарование наших книгокопаний в Яме.

Так ведь, копаясь, всегда же и лекцию Аверинцева прослушаешь, не просто что! Даже не лекции это частенько бывали -- семинары, с углублённым рассказом о каких-нибудь забытых поэтах, книжка стихов которых случайно попадала в руки Сергея Сергеича, вроде сборника старинных французских сонетов, который я по его настоянию (или совету?) купил, экспромты на богословские темы, на каковые наводил как бы сам собою под руку попавшийся сборник теологических статей, какого-нибудь Иннсбрукского университета, да на латыни к тому же, изданный в Universitas Oenipontana тамошними иезуитами.

Или это были старые издания каких-нибудь библейских книг на еврейском ли, греческом ли, немедленно поворачивавшие наш неторопливо-размеренный разговор в русло библеистики, традиционной библейской экзегезы и современной библейской критики и текстологии. Во всём этом Сергей Сергеич был начитан, знал основные классические учёные труды, насколько я вообще могу судить, пользовался важнейшими классическими словарями по "библейским языкам", часто помнил наизусть какие-то нюансы святоотеческих толкований. Одним словом, как выразился некий автор уже некролога в 2004 году,-- кажется, это была немецкая статья во Frankfurter Allgemeine, он был „Universalgelehrter“, что по-русски можно было бы передать словами "мыслитель-энциклопедист".

Сергею Сергеичу я обязан множеством партикулярных открытий в Яме. Так, он обратил моё внимание на известную монографию Жирмунского об Анне Ахматовой, которую я сперва даже чуть было ни отложил в сторону, сомневаясь, а стоит ли покупать, потому как об академике Жирмунском тогда, в середине 1990-х, едва что-либо толковое знал. Потом мы очень долго и забавно торговались с ним из-за этой монографии, я хотел её взять себе, а Сергей Сергеич уговаривал меня уступить. Возможно, это было в тот год, точнее, в семестр, когда он читал об Анне Андреевне спецкурс. Более точно я не помню, знаю только, что ему эта книга была очень нужна, но и мне хотелось купить (тем более что сам Сергей Сергеич меня этой книгой очень заинтриговал), потому как вроди бы имел "право", её перед тем сам откуда-то выудив. Как бы то ни было, но в конце концов я, естественно, уступил, подумав: но ведь АвЕринцев же просит, не кто-то... Но вот как эта же книга вновь оказалась через пару лет в моём владении -- никак не припомню, разве что смутно. Кажется, Сергей Сергеич её мне сам же и подарил, когда я у него дома чаёвничал.
А вот чудесный сборничек Гёте с его стихами (не Фаустом) мне купил и буквально воткнул в руку уже сам Аверинцев. Такое вот обстоятельство. Вообще, он несколько раз, кажется, за какие-то мои книжки платил, добавив их "на кассе" в свою собственную книжную кучу.

Из богословских имён (как-никак, я был в то время студент-богослов, востоковедом я был по совместительству…) мне приходит на ум ещё Романо Гвардини, труды которого во второй половине девяностых можно было в большом количестве найти в Яме. Его Аверинцев особенно сердечно рекомендовал. О Гвардини я слышал и читал кое-что верхоглядно и сам, но вот более подробно стал интересоваться трудами выдающегося мюнхенского богослова именно "с подачи" Сергея Сергеича. То же относится и к книгам другого католического деятеля, отца-иезуита Эриха Пшывары, которого Аверинцев как-то, помнится, по-особенному любил, везде в Вене покупая его книги (например, в антиквариате Шаден, что на площади Люгек, близ Собора святого Штефана (Stefansdom). Мы там тоже встречались с Сергеем Сергеичем раза два). Частично это чувство привязанности к данным авторам у Сергея Сергеича было связано, вероятно, с его ранними покупками в московских букинистических магазинах. Впрочем, об этом подробностей, даже и по рассказам самого Аверинцева, я не помню. Многое детали, к сожалению, забылись.

Но главной причиной его сердечно-тёплой приязни, думаю, было то, что означенные мыслители ещё принадлежали к той плеяде европейских выдающихся христиан -- философов, теологов, для которых наиболее подходило традиционное святоотеческое определение "богослова": "тот, кто молится, тот и богослов..." Сегодня я не очень-то слышу, по крайней мере в Вене, упоминаний имени Романо Гвардини, а уж тем более Эриха Пшывары. Вероятно, они слишком "консервативны" для большинства молодых студентов, изучающих богословие. Не были они и "учёными" в богословской "науке" в новоевропейском понимании этого слова, каковое определение мнятся приложить к себе богословы и богословские дисциплины в немецкоязычной университетской среде, ориентированной почти что сугубо позитивистски, текстологически. Они были людьми веры и "мыслителями"..., а как ещё лучше скажешь?
Вот их-то и любил Аверинцев, относился с глубоким почтением. И для меня это самый надёжный ориентир. Посейчас.

Другой областью специальных знаний, куда меня "тайноводительствовал" Сергей Сергеич, была классическая филология. Дело в том, что в Яме какое-то долгое время, я бы сказал -- годы, лежали буквально россыпи книг, изданий латинских и греческих авторов. В основном это были дешёвые издания для гимназий, иногда просто тексты классиков, иногда комментарии и глоссарии к ним, переводы на немецкий, французский, английский. Порою встречались красивые и редкие издания, иногда даже старинные (ну, какого-нибудь 18-го века, -- не Средневековье, конечно, но всё же...). Всё это мы с Аверинцевым подробнейше просматривали. Многое он уговаривал меня купить, иногда, как уже сказано, платя за книги сам -- только чтоб у меня та или иная книга была дома! Отнекиваться не имело смысла, хотя я, конечно, поначалу несколько ломался для порядка. Ну кто будет Аверинцеву перечить... Поэтому книжки брал, увеличивая своё книгонаселение, производя "уплотнение"…

В Яме вместе с владельцем Маркусом, а когда и вместо него, царствовала его мать, Фрау Матчниг -- такая представительная венская дама средних лет, и сразу видно -- палец в рот не клади! Если господин Маркус всегда готов был сделать значительную скидку постоянным покупателям, особенно если покупалось сразу несколько книг, то его мама -- ни-ни! Строго как отмечено на обложках. То же можно отнести и к моменту написания этих воспоминаний, то есть к ноябрю 2008 года, благо упомянутые лица и посейчас здравствуют и нисколечко не изменились: смело можно говорить в настоящем времени!
Но с другой-то стороны, какие это были цены! Книги "поплоше", что выставлялись, да и сейчас ещё выставляются в картонных "крабиях" у входа, в середине 1990-х шли вообще по цене от 5 до 20 шиллингов (то есть от 30 центов до 1,5 евро, примерно). И сейчас ещё можно кое-какие книжонки купить по цене от по 50 центов до 2-х евро. За какие-то пару десятков "евриков" и сегодня можно приобрести многотомные издания европейских классиков, не говоря уже об отдельных томах, которые порою отдаются за бесценок, будучи красиво иллюстрированными, издания где-нибудь конца 19-го, начала 20-го века.

А несметные богатства Ямы полагалось начинать осматривать именно с наружных коробок. Что и проделывал Сергей Сергеич, порою находя в этих картонках интереснейшие брошюрки и книжонки. Коробки эти убирались вниз лишь в случае проливного дождя.

Память стёрла, увы, многие частности и конкретные факты, иное смешав в удивительные комбинации. Остались во многом лишь общие впечатления и отдельные яркие образы, по-видимому, неизгладимые. А тогда это была такая повседневность. Вот роешься вместе с Аверинцевым в книгах, наглатываешъся книжной пыли -- но довольный! Потому что -- с Аверинцевым. Поначалу, в самые первые годы меня эти эпизоды даже несколько шокировали своей "сюрреалистичностью": ну как такое возможно, вместе с Аверинцевым рыться в книжках, да ещё чтоб он делал какие-то подарки. Конечно, я тотчас же сообщал домой (то есть родителям в Петербург) по телефону об очередной встрече, и они, естественно, радовались вместе со мной.

Да и не о том речь, что я, допустим, просто встретился с ним где-то в университетском здании или по дороге из университета. Нет, но ведь такое случалось, и нередко, чтоб Аверинцев почти чтo прочитывал мне в Яме „частные“ лекции, мне одному, да об общих церковных знакомых мы с ним говорили (в Латвии, например, были у нас общие знакомые, и в Питере), да ещё и спорили нередко, на самые разные темы. Правда, последнее я позволял себе скорее в более поздние годы, поначалу, конечно же, вовсе на такое не решаясь. Это ж кому только рассказать! Я и рассказывал, и, подобно ребёнку, радовался и гордился. Но то было как благодать -- явилось безо всякой заслуги с моей стороны. Только успевай принимать!

Постепенно, со временем (наверное, надо сказать, с годами) чувство нереальности ушло, и осталась одна чистая радость: от этого незабвенного общения в Яме, от наших совместных культурологических экзерсисов, от "дележа" некоторых книжек, от того, что так часто удостаивался я его провожать из Ямы до дому,-- благо что проживал Сергей Сергеич совсем близко, в нескольких минутах ходьбы от Ямы. Только немного вдоль "Нового Здания" и -- через довольно широкую улицу, Universitätsstraße. Тут мы обычно и прощались -- до следующей встрече в университете, -- или в Яме.

А уж как я старался этот короткий путь от Ямы до его дома потянуть! Чтоб только отдалить мгновение прощания. Всегда внутренно радовался, что широкая улица такая оживлённая, и что ждать приходилось нередко.
Да, если б кто-нибудь меня спросил о том, где "мои настоящие университеты", то, -- конечно, под особое настроение, -- я мог бы, наверное, сказать: "В Яме. С Аверинцевым"».
отсюда


«С. С. Аверинцев в Вене, 4-я часть.

20 марта, 2009

По прошествии времени мне то и дело вспоминаются какие-то отдельные яркие эпизоды, связанные с жизнью С. С. Аверинцева в Вене и моим с ним общением. Иные и не то, чтобы особенно ярко были впечатаны в память. И не настолько они важны "объективно", с точки зрения деятельности Сергея Сергеича как учёного, мыслителя, поэта... Нет, они просто пока ещё возникают, как трудноуловимые ньюансы живого опыта, которые Серей Сергеич так мастерски умел выражать в своих научных работах и в неспешной манере вести беседу.

Пропади они в вечно меняющемся потоке истории, мало что изменится в оценке Аверинцева современниками и потомками. Но ведь что-то и пропадёт навсегда, забудется. Как уже многое исчезло — из памяти, или в её глубинах, всех тех, кто хорошо знал Аверинцева. И я многое забуду, буду только помнить, что нечто "такое" было. Бесконечно жалко. Поэтому и спешу хоть какие-то детали своего восприятия зафиксировать, всё то, что капризная память сумела сохранить спустя несколько лет после его ухода. Хотя бы в виде ещё нескольких скромных цветочных лепестков на его могилу.

В последний наш разговор о Сергее Сергеиче мы подробно останавливались на знаменитой венской "Яме", источнике разнообразных книжных и иных "сокровищ", где мне часто доводилось с ним вместе встречаться, и где мы по-детски друг другу сорадовались в наших приобретениях. До сих пор, заходя в "Яму" на Liebiggasse, я вспоминаю эти встречи. Несколько раз, терзаемый ностальгией, я задавал вопрос владельцу магазина, помнит ли он такого-то пожилого господина из России. И мать, и сын тут же дружно кивают, что, дескать, "да, конечно". И первое их слово всегда было: "Ах да, такой очень вежливый, деликатный..." Таковы черты "ауры" Сергея Сергеича, если можно так выразиться, прочно осевшие в памяти этих венцев, в остальном фамилии Аверинцева не слышавших. Наверное, только от меня они в первый раз узнали узнали, кем был Аверинцев для русской культуры.

Другой чёрточкой, связанной с аверинцевской "Ямой", был следующий маленький эпизод. Один мой знакомый, там побывавший, как-то говорил мне, что в "Яме" настолько всё без присмотра, дескать, бери-не хочу! Половину книг можно вынести, особенно из коробок, стоящих у входа снаружи. Что, добавил он, в России не преминули бы немедленно сделать. Я как-то шутки ради пересказал этот разговор Аверинцеву (дескать, как хорошо, что в Вене пока ещё не такой бедовый народ, как у нас на родине, в смысле того, где что "плохо лежит"…). Надо было видеть его печаль, сменившуюся почти что яростью; впрочем, то, что у Аверинцева можно было назвать "яростью", у других людей мы бы признали всего лишь за сильное волнение. "Как так можно было даже подумать!" — сказал он на мой рассказ негодующе, прерывающимся голосом, — "Ведь украсть что-либо в Яме — это всё равно что обворовать собственный дом!" Так он мне и запомнился, негодующий на святотатственное предположение просто о такой возможности, что-либо в любезной его серцу "Яме" бессовестно стянуть! Где всё так доверчиво лежит, и которая как родной дом...

Кажется, я уже упоминал о том, что в самые первые годы его профессорствования в Вене (когда я, собственно, с ним и познакомился) к Сергею Сергеичу на его спецкурсы и семинары ходило очень мало студентов. Иногда обычных студентов вовсе не было, и, кроме Вашего покорнейшего (который, не числясь славистом, хаживал всего лишь вольнослушателем) и пожилой Элеоноры Петровны Гомберг, приходило ещё несколько каких-то незнакомых мне пожилых дам. Были среди них, кажется, и понимавшие по-русски австрийки или венки, бывали и дамы явно славянского происхождения. Иногда эпизодически появлялись какие-то забавные русскоязычные персонажи обоего пола, где ни по виду, ни по речи никак было не сказать, что человек обучается в университете на кафедре славистики. Когда эти деятели задавали на лекциях свои вопросы, я как-то весь внутренне конфузливо сжимался, чувствуя себя "неудобно" за Сергея Сергеича, вынужденного на такие "не очень умные" вопросы отвечать. А он терпеливо отвечал. Когда уже вовсе нечего было на замечание "деятелей" сказать, он покорно кивал, чуть виновато приговаривая: "Ну да, ну да...", и старался побыстрее возможно деликатно закончить и вернуться к прерванной лекции.

Вообще, это была характерная черта стиля Сергея Сергеича как лектора. Он, кажется, чувствовал себя не очень уютно и слегка терялся, когда его прерывали прямо во время лекции вопросами. Кажется, что такой вопрос вклинивался в беспрерывно тянущуюся, затейливо сплетающуюся ткань его повествования и обрывал какие-то невидимые глазу, тонкие, но очень существенные нити. Проходило какое-то время, прежде чем он, на вопрос ответив, нить своего рассказа восстанавливал, и дальше всё разворачивалось своим чередом. Перемежаемое время от времени торжественным распевом его стихотворных декламаций.

Помню, как веселились некоторые студенты, когда Аверинцев в такой же "традиционной" манере цитировал на память, по-немецки, конечно, Гёте, Шиллера, Гессе, Тракля, кажется, ещё Хёлдерлина... Дело в том, что, как мне объясняли здешние германисты, такой стиль при декламации поэзии в немецкоязычном пространстве в последние десятилетия совершенно вышел из моды. Патетики в стихах здесь боятся как огня. Немецкую классику положено читать, насколько я понял, обычным будничным тоном, как будто читаешь объявления о распродаже чего-нибудь в венской газете "Bazar". Поэтому Сергей Сергеич со своей декламацией в стиле "Серебряного века" (как я окрестил её сам для себя) должен был казаться здешней молодёжи чужеродным анахронизмом или даже существом с другой планеты.

Как я уже отмечал, Сергей Сергеич говорил по-немецки красивым, нарочито старинным, почти что вычурным литературным языком, почти без ошибок (иногда вкрадывался какой-нибудь не тот артикль или иная малозаметная мелочь). Произношение Сергея Сергеича, хоть и со слегка заметным русским акцентом (но слух нисколько не резало), было очень мягко и красиво. Немецкий выговор он культивировал явно центральный или даже северный, с "франкфуртским" присвистом при произнесении местоимения "ich" ("я"). Поскольку этот выговор значительно отличается от венского и вообще австрийского, нередко подобная манера вызывала невольную улыбку слушателей, что было заметно. Особенно студенты веселились, когда Аверинцев очень по-северонемецки произносил словечко "gucken" ("смотреть"), с явным звонким начальным "г", что для австрийского выговора вообще очень нехарактерно, где глухие и звонкие звуки почти не различаются. Кроме того, слово это никто из австрийцев не употребляет, говорят вместо этого "schauen". Такие вот забавные случались эпизодики, которые, словно алмазным резцом, глубоко выгравировались в памяти.

Мне Сергей Сергеич нередко говорил, что разговорного языка или "венского диалекта", как здесь называется просторечный стиль (действительно, очень сильно отличающийся от Hochdeutsch, "высокого немецкого" языка, литературной речи), он не знает, что с радостью бы выучил Wienerisch, но, видимо, всё-таки не придётся... Об особенностях венского диалекта Аверинцев меня расспрашивал всегда с большим любопытством, отмечая с особенным удовольствием слова и выражения в венской речи, пришедшие из иврита при посредстве идиша. Точно не помню, как он отнёсся к известному вольному "переводу" или, скорее, переложению некоторых частей Нового Завета на венский диалект (Da Jesus und seine Hawara); кажется, довольно сдержанно. Для Аверинцева была всегда важна, при всех переводческих экспериментальных новациях, верность оригиналу. Здесь мне вспоминается его явно неодобрительный отзыв на прозаические переводы римских и, кажется, греческих классиков его друга и вечного оппонента (как он его сам называл) М. Л. Гаспарова, а особенно на теоретическое убеждение Гаспарова в возможности перевести "всё, что заключено в стихотворение", исключительно средствами прозы. Здесь Аверинцев бывал очень даже резок в суждениях.

Лишь иногда, как редкие кометы, на горизонте появлялись какие-то студенты из России, прибывшие то по обмену, то своим ходом. Естественно, они едва дышали от волнения на аверинцевский лекциях, тут же подбегали к Сегею Сергеичу с вопросами после окончания лекционного часа (лекции на славистике читаются в Вене как обычными для Российских вузов "парами", так и отдельными часами). Но долго его не задерживали, видимо, не решаясь на это из смущения. Обычно я дожидался окончания разговоров со студентами, когда Сергей Сергеич всегда сам приглашал меня (и, конечно же, Элеонору Петровну, если она была в тот день на лекции) к себе в кабинет, спрашивая: "ЭдгАр, вы не зайдёте?.." То, что обещало несколько скромных минут общения (впрочем, насколько я помню, никак не меньше получаса), порою затягивалось на несколько часов. Сидели мы под портретом австрийского Государя-Императора Франца-Иосифа I... Иногда Сергей Сергеич предлагал за компанию перекусить бананом, который составлял его, даже не знаю — обед, или такой послелекционный "перекус".

Незнакомые мне пожилые дамы всё время записывали аверинцевские лекции на диктофоны. Боюсь, что теперь этих дам разыскать не представляется возможным. А конспекты лекций (да я их и не вёл практически, мне было важнее воспринимать его живой облик, нежели какие-то формальные, пусть и очень интересные, сведения) дали бы не так много представления о неподражемой аверинцевской интонации. Которая у Сергея Сергеича была одновременно и монологом, и разговором с внутренним собеседником, превращавшимся порой в спор с идейным оппонентом. И всегда — живое обращение к слушателям. У меня, к сожалению, тогда вовсе не было денег на электронную технику вроде диктофонов, да и не думал я как-то об этом. Всё мнилось — ну как-нибудь в другой раз, ещё успею записать, не раз всё это будет, нескончаемо, вот буду писать у Аверинцева докторат, и тогда... Теперь настолько жалко, что не разорился и не купил диктофон для записи аверинцевских лекций! Хоть плачь... Как всё быстро прошло...

И вообще, Сергей Сергеич любил нарочито употреблять в своей речи иностранные слова, причём непременно в "правильном" звучании оригинала, шутливо называя это "макаронической речью" (linqua macaronica). Имена исторических деятелей и выдающихся личностей культуры он тоже всегда произносил "в оригинале". Никогда, к примеру, нельзя было от него услышать "Людóвик XIV" или Зигмунд Фрейд, только Louis quatorze ("Луи кяторз") или Siegmund Freud ("Зигмунд Фройд")!

На май 2003 года планировался доклад Сергея Сергеича на какой-то конференции кажется, в Петербурге (может быть, в Духовной Академии?), о "бенедиктинских корнях" Европы (точного названия не помню). Доклад не был закончен, не был и прочитан, так как уже в начале мая 2003 года с Сергеем Сергеичем случился тяжёлый инфаркт в Риме, после которого он так и не оправился. Где-то он был издан, но, кажется, в Париже по-французски. По-русски мне пришлось держать в руках компьютерную распечатку. Так вот, для подготовки этого доклада Сергей Сергеич весной 2003 года брал у меня немецкоязычный комментарий к критическому изданию монашеского Устава святого Бенедикта. Правда, я не уверен, что он вообще им при написании доклада успел конкретно воспользовался. Знаю только, что читал, и говорил, что очень интересно, обещая вернуть сразу же после конференции в Петербурге. Всё же на всякий случай даю библиографическую справку (может, пригодиться для источниковедческих исследований): Michaele Puzicha OSB, Kommentar zur Benediktusregel (mit einer Einführung von Christian Schütz, im Auftrag der Salzburger Abtekonferenz), EOS Verlag: Erzabtei St. Ottilien 2002.
Вернуть эту книгу сам Сергей Сергеич уже, к сожалению, не успел. Это сделала после его смерти Наталья Петровна Аверинцева, весной 2004 года.

С самого начала моей учёбы в Вене на богословском факультете (с 1995 года) Аверинцев при каждой встрече расспрашивал меня об университетских занятиях. Особенно он интересуется библеистикой, положением дел на соответствующих кафедрах библеистики Нового и Ветхого Заветов. Исключительное сосредоточение немецкоязычных библеистов на historisch-kritische Methode (методе исследования Библии с позиции историческо-филологической критики) его несказанно печалит. Меня же это в своё время вообще на некоторое время отвратило от серьёзных занятий библеистикой, к которой постепенно вновь приохотился благодаря общению с Сергей Сергеичем».
отсюда

  • 1
Здравствуйте! Ваша запись попала в топ-25 популярных записей LiveJournal северного региона. Подробнее о рейтинге читайте в Справке.

Очень интересные воспоминания, спасибо.

  • 1
?

Log in

No account? Create an account