kalakazo (kalakazo) wrote,
kalakazo
kalakazo

Похороните меня под плинтусом

"Похороните меня под плинтусом" Павла Санаева,
скандально прогремевшая "повесть о детстве"
в постановке Игоря Коняева в "Балтийском доме", –
четыре часа ора, истошного крику и гаму,
бегания друг за дружкой с кухонными ножиками
и топориками для разделки мяса:
"Я тебя породила – я тебя и убью, сучка!"
К антракту, даже у меня, "видавшего виды",
заболело сердце и голова,
и что совсем было удивительно,
никто со спектакля ведь так и не сбежал –
ни критики, ни профессиональные театроведки,
ни сама публика, проплатившая за билетик
цену, равносильную месячной пенсии по инвалидности.
Павел Санаев, очевидно, не мог не написать эту повесть,
вскрыв душевный нарыв, и иначе бы задохнувшись,
переступая через все и всяческие табу
и вынося сор из избы своей собственной семейки,
находившейся, как известно, на вершине
советского культурного Олимпу:
дедушка – "потаскун, пиздун и оскотинившаяся сволочь",
народный артист СССР Всеволод Васильевич Санаев,
http://www.krugosvet.ru/articles/87/1008777/I40003DC.jpg -
лояльностью заслуживший право играть в сталинские годы
положительных киногероев
и сыгравший тогда
бесчисленное количество парторгов и секретарей горкомов,
директоров заводов, строек коммунизму,
колхозов и тракторных МТС
и одновременно любимца публики
за щемящую душевность,
если вспомнить хотя бы сыгранного им "профессора филолога" –
случайного попутчика по пути к куротному морю
из шукшинских "Печки лавочки";
мамочка – "Чумочка, бубонная чума, проститутка" –
московская актриса Елена Санаева
и отчим – "плюгавый карлик-кровопийца" – Ролан Быков.
Всех мы их ведали по вершине айсберга, лубку 70-х,
вызывавшему зависть и обожание у смертных
по внешнему окрыточному благопристою –
в те годы в киосках ведь ещё продавались киноактёрные открытки
и часто любовно собирались девичьей рукою в отдельные
украшенные ещё и виньетками альбомы:
дамские грёзы и мечты о невозможном счастии.
На сцене же обнаруживается у этих небожителей
медленное и протяжное хождение
по кругам самого настоящего семейного аду:
делёжка девятилетнего Сашули (Игоря Скляра) –
"идиота, выблядка поблядушки",
испеляющая к друг друг любовь-ненависть
и настоящая, не на жизнь, а на смерть, семейная война.
Сам Сашуля, в громадной сталинской квартире
и в детстве тех же 70-х,
среди залежей и тюков с дефицитными банками красной икры,
сервелата, сёмги и шоколада –
с преизбытком "полной чаши" –
всё время скорчивается и всё время сжимается,
точно пытается "вернуть билетик" и
возвернуться в материнское ложе:
"Я же тебя рожала!" – "Не надо было, мама, меня рожать!"
По существу – это своебразный "римейк":
повторение повторения тех же самых гогинских (Товстоногова) "Мещан",
где солирует вместо Лебедева –
а у Максима Горького мужланного самодурства,
уже бабий садизм в гротескном сумашествии
не менее гениальной Эры Зиганшиной - "бабульки",
как плевок и отмщение за судьбу
вместо несостоявшейся великой актрисы –
московской домохозяйки.
А зритель на этой чернушной "бытовухе"
сидит заворожённый,
точно сам вспоминает сцены
из собственного "счастливого детства",
где папы и мамы, вырвавшись из благоприличия на работе,
вечером дома по-садистки "оттягивались" на самых беззащитных –
на собственных детях –
за разбитую хрустальную вазу или двойку в дневнике.
Собственно, все "гомо советикус"
и вываливались во взрослую жизнь
уже как подранки, с покалеченной психикой
инвалиды семейного фронту.
Домашний садизм являлся ведь нормой
и в дореволюционной России,
и только им можно объяснить явление
на престоле "русского Гамлета" – Павла Первого,
и то почему, когда его убивали премерзко
в собственной же спальне Инженерного замку,
в соседнем зале сидел, всё слыша,
трясясь от страху Александр Палыч – его юный наследничек.
Тем же можно объяснить, почему именно из
именитых поповских семейств
выходило столько бомбистов и революционеров
или просто ярых безбожников и циничных афеистов.
Этим, пожалуй, и объясняется
традиционная в русской журналистике и
беспощадная жестокость и площадная ругань в полемике,
где даже в богословии, господа типа Аскоченского,
затравливали жертву, как бешанную собаку.
Объясняется этим да и тот надлом и надрыв,
где всё талантливое в России,
по обыкновению, совсем рано спивалось и продолжает успешливо спиваться.
Быть русским в России – это ведь не национальность,
это, скорее, диагноз.
И мы все в русском "котловане" –
в равной степени такие же жертвы,
как и в ней же – палачи.
И из семейных садков эта любовь-ненависть, переливаясь
зловонными миазмами, зачастую заполоняет и закулисье
самых именитых театров
и изливается в мир симфонной "Заслуги",
где на филармонных подмостках
все выряжены в смокинги и повязаны в бабочки,
и в церковном алтаре,
прежде всего, зачастую видишь перекошанное от злобы
личико "Его Высокопреосвященства":
"Молитвами святаго влыдыки нашего..."
Потому, видно, и сам постановщик, самый талантливый выученик
мелкодемонического садизму Лёвушки Додина, Игорь Коняев,
не был бы самим собою,
ежили бы в конце спектаклю не свёл бы счёты
с ненавистным ему миром театральных снобов:
Эра Зиганшина, "бабулька", оборачивается к зрителю
и в гробовой тишине, после долгой паузы,
медленно и вестко произносит:
"Проклинаю всех Вас!
Всех Вас проклинаю!
Будьте все Вы до единого прокляты!"
Tags: Театральный разъезд
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 17 comments