?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Поделиться Next Entry
О причинах моего ухода...
СУПчика хочится
kalakazo
Олег Курзаков:


"О причинах моего ухода из клира Красноярской епархии и сложении священного сана

Мое решение оставить священный сан — тяжелое и болезненное и для меня, и для тех, кому я хоть как-то близок. Это часть моей жизни с ее надеждами, радостями и разочарованиями, за которой теперь начинается новый этап. На 37-м году жизни, в ожидании третьего ребенка, в глухой провинции, с очень скромным достатком и туманными перспективами, последующим шельмованием «расстригой» и «отщепенцем» в православной среде, нелегко совершать подобный шаг.

Чтобы предупредить возможные вопросы и слухи, я постараюсь изложить те причины, которые в итоге привели меня к этому. В начале скажу о самом главном. Я являюсь и остаюсь православным христианином, во всей полноте принимаю православный Символ веры, я не ухожу из Церкви, как уже начали говорить некоторые. Ощущая нравственную невозможность для себя далее участвовать в системе лжи, лицемерия, бесправия, страха и расправ, именуемой церковными отношениями в нашей Красноярской епархии, я почел лучшим для спасения своей души и сохранения самых главных сокровищ, данных мне Богом: веры и моей семьи, оставить священство и далее пребывать в Церкви в качестве мирянина, памятуя о том, что все христиане с момента крещения составляют «царственное священство». Зная это учение Древней Церкви (которое по невежеству часто смешивается православными с протестантским учением о Церкви) и считая средневековым искажением учение о священстве как особой касте жрецов — посредников между Богом и мирянами с разделением верных на «клир и мир», на «посвященных» и «непосвященных», мне достаточно этого всеобщего священства верных.

В меру моих сил я нес возлагаемые на меня послушания, совершал богослужение и требы, стараясь не давать повода для публичного порицания ни в пьянстве, ни во властолюбии, ни в сребролюбии, храня супружескую верность и занимаясь воспитанием детей. В то же время я осознаю в той мере, какую дает мне Бог, свою греховность, немощи и несовершенство, и вовсе не ставлю себя выше собратьев по служению. Но осознавая полную ответственность за мою малую Церковь — семью и будучи поставлен перед необходимостью ее защиты от архиерейского произвола, заботами о будущем своих детей, я делаю этот тяжелый для себя выбор, принимая перед лицом Бога все его последствия.

Сослужа с теми священниками, которые в свое время сделали подобный выбор в пользу архиерея и разрушили свои семьи (и каждый раз вина всецело возлагалась на гордую и несмиренную матушку, которая с малолетними детьми не захотела ехать в какую-нибудь глушь, где нет ни школ, ни больниц), став второбрачными и продолжая служение или же без заключения нового брака, я не считаю, что подобное послушание угодно Богу и спасительно для души. Тем более я не считаю, что мой поступок более соблазнителен для верующих, чем подобное продолжение служения. Моя супруга, являя христианское смирение и любовь, следовала за мной и разделяла мои тяготы и горести, выпадавшие на нашу долю вплоть до смерти нашего ребенка несколько лет назад. И я уверен, что и в будущем она всегда будет рядом со мной, что бы ни встретилось на нашем жизненном пути. Но, зная это, я не хочу подобной жертвы от самого любимого мной человека и тем более не хочу приносить в жертву будущее моих детей той церковной системе, которая в лице архиерея и его помощников относится к людям как к расходному материалу и средству для достижения своих целей.

Полное бесправие духовенства, его крепостное состояние и вытекающий из этого архиерейский произвол, целью которого чаще всего становится укрепление собственной власти, запугивание священников, расправа с непокорными и неугодными, и организация системы выкачивания денежных средств с приходов, обрекающая их на деградацию в итоге поставили передо мной эту тяжелую дилемму.

Мой поступок связан вовсе не с недостатками отдельных представителей священноначалия. Идеальных людей и отношений между ними нет, и все мы имеем те или иные слабости. Подобное понимание церковных нестроений и меня до определенного момента мирило с нашей удручающей реальностью. Мой протест направлен именно против той выстроенной системы церковных отношений, которая, по моему мнению, не имеет ничего общего с Евангелием Христа. Оставаясь в ней далее и идя на каждодневные сделки со своей христианской совестью, можно, в конце концов, полностью утратить все свои жизненные принципы и идеалы, нравственно деградировать и прийти к духовному краху. Проявляя же несогласие, на многих примерах я вижу один и тот же финал: то же самое исторжение из церковного служения.

Самым ярким примером для меня, во многом, в конечном счете, повлиявшим на мой выбор, стала ситуация с о. Виктором Пасечнюком в нашей епархии. После невнесенных 150 тыс. с нищего прихода на именины митрополита он был поставлен штатным священником после 20 лет настоятельства на свой же приход, а настоятелем ему был назначен только что рукоположенный в спешке о. Георгий Потылицин, низкий нравственный уровень которого ни для кого не был секретом. Спустя полгода новый настоятель попал в гомосексуальный скандал. Все письма и ходатайства прихожан с просьбой разобраться в данной ситуации, дважды выходившей в СМИ федерального уровня, вплоть до митинга детей войны, бедных, больных старух, их слезы, все это осталось без ответа епархии. Ничто не могло разжалобить окаменелое сердце архиерея. И награждение митрополитом Пантелеимоном в последнюю Пасху о. Георгия Потылицына окончательно показывает всем, чью сторону он занял и что ждет любого несогласного в подобной ситуации.

Когда все подобные случаи покрываются молчанием, то в какой-то момент начинаешь испытывать нравственную невозможность для себя мириться с этим. В то же время я знаю, какие последствия будет иметь мое публичное выражение несогласия. Все этапы этой школы смирения со стороны священноначалия я прекрасно знаю, а отчасти и проходил, поэтому никакого желания тратить время и душевные силы на нее у меня нет, тем более что финал будет тем же самым: скитание по глухим нищим деревням, запрет, лишение сана. Поэтому я полагаю, что лучше будет предварить эти события и уйти самому добровольно, не обременяя мое священноначалие поиском канонических причин и не ввергая в грех лжесвидетельствования, как это многократно было по отношению к о. Виктору Пасечнюку. Церковь Молчащая — это общее состояние нашей современной церковной жизни. Ложь растлевает, а молчанием предается Бог.

Когда мне говорят о том, что все это частности, а главное — это Христос, и ради верности Ему стоит смириться, занимаясь только своими обязанностями, то я не понимаю, как можно оставаться верным Христу, ежедневно нарушая верность Его Евангелию, попирая евангельскую правду. И потом с амвона и на светских мероприятиях рассуждать про заповеди и поучать других?! Ведь это же лицемерие, неужели это непонятно, что это нравственно невозможно, недопустимо, когда твоего собрата в это же время смешивают с дерьмом, разрушают все его труды, обрекают на нищету и изгнание. И молчать об этом, но зато пылать праведным гневом, рассказывая об однополых браках в Европе, зная зачастую по именам священников и епископов с подобной ориентацией в своей церкви.

Когда мне говорят о том, что все это не твоего ума дело, а ты служи у престола, миссионерствуй, проповедуй, никто тебе в этом не мешает, то это тоже неправда. Что бы ты ни делал в церковном служении, ты неизбежно утыкаешься в одну и ту же непробиваемую стену.

Одной из саднящих мою душу ран за годы священства стали требы. Если отпевание неверующих еще как-то можно с грехом пополам оправдать (в конце концов это всего лишь молитва о даровании Царства Божия), то крещения и всевозможные освящения становятся чаще всего потаканием обыкновенному язычеству. И ты не можешь этого не делать, потому что или как штатный священник ты обязан это делать за послушание, или как настоятель ты должен на что-то содержать храм и совершать денежный взнос в епархию. Как проповедовать, при этом умалчивая о всем самом важном и болезненном для людей? Как миссионерствовать, скрывая от новообращаемых церковную действительность? Как пастырствовать, зная, что созидание общины на демократических началах, с полными приходскими собраниями, с хозяйственными и финансовыми отчетами на них, с участием прихожан в полноценном решении приходских проблем невозможно? Притом осознавая, что тебя в любой момент могут перевести, а общину бросить на растерзание и уничтожение. Как заниматься социальным служением, когда на приходе невозможно создать никакого бюджетирования с планированием расходных статей на помощь хотя бы членам общины, когда деньги выкачивает епархия? Не раз мне приходилось наблюдать картину, когда приходит в церковную лавку верующая женщина с просьбой помочь ей в тяжелой жизненной ситуации, а ей говорят, что ничем помочь не можем, вот разве что можете что-нибудь взять из пожертвованных вещей. (Зная при этом о новой панагии митрополита с драгоценными камнями, до которых он большой охотник.) Как можно серьезно говорить о развитии воскресной школы, когда на все нужно искать деньги, а за весь труд педагогов расплачиваться лишь «спаси Господи». И как тянуть какие-то просветительские проекты, когда тебя сжирает требоисполнительство и вечный поиск денег? Сколько благих начинаний в нашей епархии захирело или превратилось в чистую показуху! Когда вместо подлинного христианского просвещения, где Евангелие было бы основой жизни верных, постоянно заливается уже давным-давно прокисший компот из обрядоверия, магического отношения к старцам, чудесам, мощам и иконам, начинаешь уже подозревать, что это следствие корыстного интереса.

Внутрицерковная коррупция разрушает, разъедает как кислота всякие христианские отношения. Она учит льстить, завидовать, ненавидеть и пресмыкаться. Уже скучно писать о денежных конвертиках, собираемых митрополитом Пантелеимоном и его свитой с приходов при их посещении, о постоянно растущих денежных взносах в епархию, при полном отсутствии всякой отчетности епархии о собранных средствах. На одном из епархиальных собраний бухгалтер епархии как-то отчитывала настоятелей-задолжников: «Если у вас нет денег, значит вы плохие священники, вы плохо миссионерствуете, не умеете привлекать людей, не умеете работать со спонсорами. Тогда лучше уходите, найдем вам замену». И об этом тоже надо молчать.

Проходя священническое служение с 2012 года после окончания Московской семинарии все последние шесть лет по провинциальным городкам и весям, я так и не увидел, что моя Красноярская епархия действительно заинтересована в христианском просвещении, и, как следствие, нашем с матушкой образовании, которое мы могли бы отдать на благо Церкви (мое светское университетское, духовное — Московская Семинария, у матушки — Свято-Тихоновский университет). За годы тебе становится ясным, что нужны не образованные священники, а услужливые и исполнительные. Ни в какие просветительские проекты епархии мы не были вовлечены. Мои попытки создания библейских кружков на глухих приходах оканчивались ничем просто в силу преклонного возраста прихожан в сельской местности. Возникает просто ощущение твоей ненужности, лишности. В двух последних благочиниях, где я служил, благочинные, дабы не морочиться с приходскими библиотеками, просто передали их в светские библиотеки: «сохраннее будет».

Вместо церковной интеллектуальной дискуссии по действительно важным проблемным внутрицерковным вопросам предлагается не мудрствовать лукаво, не будоражить сознание людей. Такой охранительный консерватизм уже был в истории русской церкви и он имел крайне плохие последствия. Когда наглухо заколачиваются окна свободы мысли и совести, воздух церковной жизни становится невозможно спертым, смешиваясь до тошноты с вонью заношенных портянок церковного национализма, антисемитизма, западоненавистничества, разговоров про жидомасонские заговоры и мировое правительство, старцев, чудеса, всевозможные страхования. В какой-то момент становится просто невозможным дышать всей этой отравляющей твой разум смесью. Попытка же внутренней эмиграции, к которой прибегают некоторые священники и в которую нередко уходил я, занимаясь самообразованием, изучением английского, спортом и т. д., в конце концов, порождают раздвоенность твоей жизни, которую становится тяжко нести. Эту раздвоенность, но иного характера, мне приходится часто наблюдать в священнической среде: показное благочестие в церковной ограде и светская жизнь с ее удовольствиями и свободой вне ее. Не лучше ли быть честнее?

Не раз и не два из уст священноначальствующих мне доводилось слышать сталинскую фразу: «Незаменимых людей у нас нет». (Неужели Христос кому-то из апостолов так мог сказать: «Вы там поусерднее обходите города и веси, а то знаете, незаменимых людей у Меня нет»? Если для Христа незаменимой оказалась та единственная несчастная сотая овца, ради которой Он пошел в адские пропасти и которую Он мог бы заменить 99-ю ничем не отличающихся от нее овец.) И видеть, как в назидательно-воспитательных целях и мирян, и священников, достойных во всех отношениях, посвятивших себя служению Церкви, много потрудившихся и немало достигнувших, делали ничем просто потому, что в чем-то они выражали свое несогласие. Каждый, получающий милости и привилегии от архиерея, знает, что его могут заменить и он может стать ничем. И особое рвение и преданность это порождает в тех, кто всего этого добился не своим умом и способностями, а пресмыкательством и интригами. Можно наблюдать немало этих архиерейских ставленников без образования, благочинных и настоятелей из его свиты, которые прекрасно понимают, что их будущее всецело зависит от воли архиерея, без которой своими собственными силами и способностями они бы в жизни никогда не добились такого положения, власти и денег. И чтобы удержаться на своем месте, они часто готовы пойти на любую подлость. Епископы, поставляя из грязи в князи, тоже в этом заинтересованы, потому что это гарантирует им зависимость подчиненных. А чтобы ее усилить, применяется классический принцип: разделяй и властвуй. В нашей Красноярской епархии это прекрасно видно: разжигаемая сверху вражда между собой благочинных, настоятелей, когда кто-то из них становится мальчиком для битья, а кто-то вдруг осыпается милостями, после чего все меняется. Разделение такое, что не только каждый сидит в своем благочинии как барон в феодальном владении, но и пытаясь продвинуться вперед, старается навредить соседу.

За последние годы лишь отчетливее обозначилось социальное расслоение и имущественное неравенство в церковной жизни: в одном благочинии может находится священник, который летает отдыхать на Кипр и передвигается на люксовом авто, и священник, который подрабатывает вечерами таксистом. И это впрямую касается семей духовенства. Если, условно говоря, первый, завоевавших себе место под архиерейским солнцем и живя в городе, за всю жизнь прочитавший от силы пару книжек, отдаст своих детей в приличную школу, на всевозможные кружки, его дети смогут получить музыкальное, художественное образование, то что может дать священник с тремя высшими образованиями, для которого образование является действительно ценностью, своим детям, запертый в деревне? Куда они потом смогут поступить и на что их он будет учить? Поэтому меня не трогают эти призывы всецело отдать себя Церкви. Я их слышу не из уст людей вроде покойного о. Павла Адельгейма, а от тех, кто обеспечивает за счет моей судьбы и судьбы моих детей свое безбедное и успешное будущее.

Все чаще мне приходится слышать перетолковывание образного выражения «воинство Христово» в прямом смысле: Церковь — это армия, и отношения должны строиться по военному образцу. Я год прожил в свое время в казарме и я знаю, что такое армия. Я знаю, почему для священноначальствующих это было бы идеалом: «Приказы исполняются, а не обсуждаются». И я не хочу жить в казарме и все время безмолвно маршировать в ногу.

Оставаться в статусе заштатного священника, в запрете или же искать возможность перевода в другую епархию я не считаю для себя возможным. Последние годы размышлений над современными церковными проблемами привели меня к неутешительным выводам. Они общи для всей русской церкви. Глупость и жадность земных ее управителей-епископов, совковая архаичность их сознания, боязливость и безволие в решении этих проблем, нежелание взглянуть реальности в глаза, недальновидность выбранного курса с сервилизмом по отношению к светской власти — все это привело чаемое возрождение к развертывающемуся масштабному церковному кризису, результатом которого будет усиление идущей деградации и скатывание на самую обочину общественной жизни. Невозможно на почве царящей лжи, лицемерии и несправедливости церковных отношений созидать действенную евангельскую жизнь.

Я остаюсь, тем не менее, в Церкви, желая продолжить служение веры, зная, что в ней все же пребывает Христос, что он взращивает в ней среди плевел и свою пшеницу. За эти годы я встретил множество простых искренних жертвенных верующих, с которыми я сроднился. Внутренне я отношу себя к «кураевскому призыву»: книги о. Андрея и личное общение с ним в далеком 2006 году после лекции в п. Курагино, его совет поступать в Московскую семинарию перевернули всю мою жизнь сельского учителя. В своих книгах и лекциях он показал для меня удивительную глубину христианской мысли, евангельского учения. Именно зароненное им желание потрудиться на ниве христианского просвещения вдохновили меня на возвращение в Сибирь из Москвы. Реальность оказалась иной. Теплую и благодарную память я храню о крестившем меня о. Александре Васильеве, духовном чаде о. Геннадия Фаста.

Все изложенное не повод для уныния. Праведные в Церкви подобны тончайшей хрупкой паутинке, которая совсем не видна, но стоит на нее упасть лучу божьей правды, как она заискрится. Пока я вижу и встречаю таких людей, я укрепляюсь надеждой.

Пожалуй, добавлю, что мне не хочется выставлять себя какой-то жертвой или же несправедливо обойденным и неоцененным. Я ясно осознаю, что у меня одна земная жизнь, дошедшая до половины, одна семья и будущее, которое может быть очень разным. Я, как песчинка, совершенно беззащитен перед крушащим молотом церковной системы и я не могу защитить против ее произвола мою семью. А жить далее в страхе, лицемерии и молчании становится просто невозможно. Из соображений обыкновенного здравомыслия я поступаю подобным образом. Я не ощущаю в себе надлома, краха и чего-то подобного. Ведь «незаменимых людей у нас нет» и митрополия без меня обойдется и даже не заметит моего ухода. Но для моей семьи, моей жены и детей я незаменим. И этим сокровищем я жертвовать не намереваюсь ни для каких самых высокопреподобнейших святейших воробейшеств.

Так же я понимаю, что этот текст может вызвать комментарии всяческих истинно православных, которые начнут меня укорять и вразумлять. Меня это мало волнует. У каждого свой опыт и свое видение. Другому свою голову не приставишь. Все вышеперечисленное я написал для объяснения своего поступка, следующего из моего личного опыта и оценки сложившейся ситуации, а не вступления в полемику. Каждый выбирает свой путь и несет весь груз ответственности за свой выбор. Да простит меня Бог и благословит читающих эти строки.

Бывший штатный священник Красноярской епархии Олег Курзаков".

отсюда


  • 1
Правильный честный поступок, на который решится далеко не каждый священник. И с духовным состоянием у него все в порядке. Так что зря некоторые пишут, что не духовный, чего-то не понимает и т.д. Все очень хорошо понимает, поэтому и сделал такой поступок. За штат, говорите. уйти? Сегодня в епархиях невозможно оставаться просто за штатом, т.к. через некоторое время после твоего "за штатства" ты попадаешь в "запрет" за оставление своих пастырских обязанностей, потом про тебя вспомнят при написании очередного отчета в патриархию и могут инициировать лишение сана. Так что вечный заштат это иллюзия и опять же милость архиерея, причем временная. Так что проще сразу уйти и никому ничем не быть обязанным.
Я вот думаю, если бы мне сейчас было 20 как в 1993, пошел бы я в семинарию? Очень сильно сомневаюсь. Думаю, что не пошел бы. Слишком другой стала церковь за эти 25 лет. Тогда были надежды на обновление в духе Христовом, сейчас надежд нет. Есть только система, в которой Церковь стала играть роль КПСС, идеологического обслуживания власти.

А я вот, читая все эти "церковь стала другой", "надежды нету", сожалею, что лет 40 назад не пошёл в семинарию. Тогда роль КПСС играла КПСС, Церковь считалась внутренним врагом, без разрешения уполномоченного Совета по делам религий крышу сторожки нельзя было покрасить, с религией боролись, но вот нытья такого в Церкви не было. По крайней мере, не припоминаю. Правда, тогда тоже попадались слагавшие сан и рассказывавшие о том, что осознали, что Бога нет. Этот теперь уже бывший батя веру сохранил, о проблемах пишет честно, но сан снимать не следовало.

То, что было тогда, можно вполне узнать по архивным делам уполномоченных. Подлости было не меньше, просто система была более замкнутой. Настоятели строчили доносы на старост, старосты на настоятелей, иногда такое в архиве увидишь, что станет ясно - гнилое болото и им не до Христа. Архиереи закрывали храмы "по просьбе верующих", работая в связке с уполномоченным против попов.

Архивные дела листать интересно, но мне и без них всё помнится хорошо. Гнилья хватало, склок, сплетен, доносов по дурости и по подлости, как в любой конторе или организации. Архивы, они хорошо показывают, что такое грех и грязь. А жизнь во Христе и тех, кому "до Христа" нужно не в архивах и не в книжках искать. Книжные знания о Христе всегда рискуют об обыденность и об архивные бумажки травматично удариться. А когда со Христом и во Христе, тогда ни обыденность, ни бумаги, ни архиереи не страшны :)

  • 1