Ксения, мы тоже так хотим, сбросить рясу и назваться теткой...
В продолжение темы Ксение, не погнушайся нами...
"Дух скорбит и горестно в груди,
Когда вспоминаем о блаженной,
Когда нам захочется придти
На ее могилку в сени бренной.
Жизнь ее была так тяжела,
Словно кирпичи, которые носила.
Городскою сумасшедшею была
И судьба ее покоем обделила.
Мужнину одежду истрепав,
Для чего скиталась по бульварам?
Питерским бомжом зачем-то став,
Ты доныне ходишь в переулках старых.
Ксения, мы тоже так хотим,
Сбросить рясу и назваться теткой.
И бродить по площадям большим
В женском платье, явно и неробко.
Пусть меня Наташкой назовут,
Я побрею бороду густую.
Силиконовые титьки подложу
И косичку я сплету простую.
И таким вот фриком буду я,
Скажут пусть: развратник, отщепенец.
Поношение для Боженьки нося,
Святости пройду я все ступени."
""Вся иссохла в подвиге суровом..."
Это какая-то шизофрения. Гоголь ездит по митрополии и собирает конверты. Последний раз был, так настоятель всех шугал, чтобы обед был достойный! Алматинские отцы говорят, что, иссыхая в подвиге суровом, поэтом в Москве отстроена квартирка. Если это правда, то это миллионы! "Дух скорбит и горестно в груди"
отсюда
"Дух скорбит и горестно в груди,
Когда вспоминаем о блаженной,
Когда нам захочется придти
На ее могилку в сени бренной.
Жизнь ее была так тяжела,
Словно кирпичи, которые носила.
Городскою сумасшедшею была
И судьба ее покоем обделила.
Мужнину одежду истрепав,
Для чего скиталась по бульварам?
Питерским бомжом зачем-то став,
Ты доныне ходишь в переулках старых.
Ксения, мы тоже так хотим,
Сбросить рясу и назваться теткой.
И бродить по площадям большим
В женском платье, явно и неробко.
Пусть меня Наташкой назовут,
Я побрею бороду густую.
Силиконовые титьки подложу
И косичку я сплету простую.
И таким вот фриком буду я,
Скажут пусть: развратник, отщепенец.
Поношение для Боженьки нося,
Святости пройду я все ступени."
""Вся иссохла в подвиге суровом..."
Это какая-то шизофрения. Гоголь ездит по митрополии и собирает конверты. Последний раз был, так настоятель всех шугал, чтобы обед был достойный! Алматинские отцы говорят, что, иссыхая в подвиге суровом, поэтом в Москве отстроена квартирка. Если это правда, то это миллионы! "Дух скорбит и горестно в груди"
отсюда