Category: мода

Category was added automatically. Read all entries about "мода".

Простите

Мода на исихазм...

В профессорской
мы с отцом Севою
застали весь цвет
отечьего богословствования:
"За что, братцы, сидим?" –
"За плагиат, дедулькин, да системное слизывание
диссеров и лекций
у братцев наших католиков!" –
"Неужто оригинальнаго православного богословия
как не было, так и доселе у нас нетути, братцы кролики? –
"Не, друг мой, вовсе нету: все, вплоть до запятых,
слизано у иноверцев!"
Здесь же, в переходе меж адовыма кругами,
стояла длиннyющая гусеница: очередь из протопопов
за киевского изводу магистерками
и ужгородского – докторскими.
А в соседней зале
благое племя луриитов и луриоток
кропало на поток диссеры по паламизму и исихазму.
В очередь за ними, как это ни чудно,
выстаивало несколько бесов.
Лурииты, едва токмо оказавшись в преисподней,
ввели моду и там
на постмодерной исихазм...
Простите

Мода на расцерковление...

Стайка из мал мала меньше
юных отрочищ, поповичей и поповен,
во время полиелею
водимая строгой попадьёй
к аналойной иконе,
зрелище и доселе вызывающее
у очевидцев
позыв идиллическаго умиления:
"Вот это семья, вот это детки!"
Однако именно в крепких,
и на вид по домостроевскому ладу скроенных,
семьях православного духовенства
ещё в 60-х -70-х первыми и рвались
духовные скрепы
между отцами и детьми.
Расцерковление, и порой абсолютно полное,
оказывалось горькой платой
за столь же горечливое их детство:
без мультиков и детских книжек,
подчас даже и детских игрушек,
но зато с акафистами и
понудительным отбыванием всенощных.
Поповичи, вылетая из родительского гнезда,
становились кем угодно,
зачастую и преподавателями афеизма,
лишь бы не вторить по папенькиной
кутейной стезе.
Для подросших поповен - проверочный ценз на церковность
означивался в том, чтобы выйти непременно замуж
за юношу из того же самого церковного гетто.
Но кто же из них, балованных и холеных,
повяжет себя брачным хомутом
("без любовии", с единым токмо "расчетом")
с религиозным невротиком,
зашуганным и затюканным
по подлинно селекционному отбору?
Нынче у поповен и вовсе поветрие
на сожительство со своими неверующими "бой-френдами",
безо всякого на то церковного таинства
и даже гражданской росписи.
"А что делать?! - разводит руцеми благообразный протопоп, -
трое дочек - и ни одна из них не повенчана.
Мода ведь в нашей поповке нынче такая..."
Старый дед

Дионис-христианство...

На днях преставился ещё один московит -
Евгений Всеволодович Головин - "аристократ духа",
"учитель жизни" и безо всякой иронии,
Демиург и Небожитель столичного андеграунда.
Это именно он заразил интеллектуалов двух столиц
модой на "возвращение к истокам",
зовом к Традиции,
как её понимали Юлиус Эвола и Рене Генон.
Своим подпольным гуруизмом
и провокативной тягою
к гомоэротичной эстетике Третьего Рейха,
породив в матушке России
целую плеяду доморощенных геноновцов
и столь же карикатурных doctor Goebbels-ов,
христо-нитшеанствующих Брунгильд и церковенных Раскольниковых.
Виртуознейший Маэстро "игры в бисер",
мастер умного блефования и духовный понтярщик,-
гильотина для взыскующих небесного Града простофиль,
самый последовательный у нас
язычник и антихристианин,
последний русский Дионисиец,
Евгений Головин стал, как это не удивительно,
и Отцом "русского духовного возрождения".
Кого из нынешних "идеологов" Православия
не поскреби - Андрей Кураича, Александра Дугина,
околоцерковных Бобчинского и Добчинского - Малера и Фролова,
Гаслов-Шарикова - Тук-Тук или деспоту Григория Лурье, -
везде под личиной гламурной Ортодоксии
обнаруживается всё тот же,
Головиным столь успешно востиражируемый,
постмодерновый микс
из барочного византизма,
"неоплатонического синтезу",
аттическаго Дионисийства,
Нитшеанской "белокурой бестии",
святоотечьего "обожения" и
сребряновекного розлива "эзотерики" - "Дионис-христианство".
Иначе говоря, "бочка меду"
с дохлой крысою на самом донышке,
один аграменной Хлыстовский корабль,
почему-то искусно ряженой,
под самое что ни на есть "истинутое православие"...
СУПчика хочится

Изуграфное торжище...

Нынешний ортодокс,
от всего печального и трагического,
бежит как чёрт от ладана,
посему и новозданныя церковныя храмины
невольственно и копируют
его земфирно шоколадныя чувства стиля и вкуса
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post19508440/
Кто ж церковников осмелиться ныне говорить,
что "духовный путь" - это не только радость победителей,
но и ещё и "окамененное безчувствие",
но и тупик, и стена,
и даже беспросветная,
в добрыя пол жизни, тьма
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post19508437/
Храмовыя реалии должны свидетельствовать
только о свете в конце тоннеля,
о заоблачных высях,
о гламурном пире
вечно ликовствующей души
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post19508463/
И кто ж виноват,
коли творения сегодняшних,
и причём лучших богомазов,
и смахивают своим нарочитым маньеризмом
на рождественския открытки,
а лики святых - на Санта Клаусов,
коих к торжищной распродаже
и прорисовывают на витринных стёклах
обувных развалов
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post19508438/ ...
Пиллигримство

Русские "лебляди"...

Самолёт был и пожалуй остаётся,
единственным местом,
где многоэтаженная
и разбившаяся на сословия
"Святая Русь",
встречается с друг другом
"лицом к лицу".
В тесных креслицах
американскаго иноходца
где коленки порой упираются в подбородок,
мало кто и сидит,
и по самому салону
творится броуновское мельтешение:
"Девочки, а давайте с Вами, и на посошок?" -
"Давайте, мальчики!" - "девочкам"
далеко уже за сорок,
а "мальчики" токмо что перешагнули порожец,
когда случается "седина - в бороду, а бес в ребро".
Естественно, что почти никто,
"со своим самоваром" курортничать не ездит,
и проходы заполонены
теми кого принято именовать "лебледями" -
живыми куклами Барби,
с пирсингом на заголённых пупках,
на десятисантиметровых шпильках,
и из под приспущенных джинсиков,
непременно в обнаруживающихся стрингах,
с какой - нибудь ещё и гравированной на попе
чёрной лилией.
Русская женщина на роздыхе,
чем и поражает,
то прежде всего выпирающей во всём
именно нарочитой вульгарностью:
проституточным прикидом
точно с парижского Сан - Дени,
обилием штукатурки на личике,
вульгарностью в голосе и особенно в интонации:
мастерском умении зажёвывать гласныя,
и на подобе Ренаты Литвиновой,
проговаривать их не на выдохе, а на вдохе...
Пиллигримство

Медовый пряник...

Вслед за старцем Павлом
на Пужалиной горе появился его любимейший ученик
и почти точная копия -
московитой младостарец Артемий Владимиров.
Только сиропу в нём
было уже столько,
что напоминал он клюковку,
сначала засахаренную,
а потом изрядливо политую медком.
Приехал он с целым автобусом "артемид",
какие буквально млели
от сладкопевности своего дражайшего аввы.
И сама духовная жизнь
в том амвонном сладкогласии
казалася одним превеликим медовым пряником,
правдоть на деле несколько подзасохшим,
так что неции из младостарчиковых адепток,
смело вгрызаясь в него,
невзначай оставляли в нём
все свои передовыя зубья.
Сам знаменитой гламурной утешитель
выглядел уставшим,
а в его потухших
и всегда полуприкрытых очах
светила почему-то одна токмо смертная тоска...
СУПчика хочится

Юрод питерской...

Русская небывальщина каждого в отечестве нашем,
"не мальчика, но мужа" ставит перед дилемою:
с кем остаться - с победителями или побеждёнными,
с палачами или их жертвами:
с тишайшим Лексей Михалычем
или неистовым Аввакумом,
с московским шепелявцем Йоской Мандельштамом
или кремлёвским Йёсифом Виссарионычем?
Вопрос неоднозначный,
особенно для тех кому
на наших скудных обломках,
всё ещё грезится сладкое в истоме
слово "империя".
Академику Александру Панченко
тоже хотелося казаться статусным учёным и
табельно ранговым государственником,
но натура в нём брала вверх над личиною,
и неуёмная жажда побузить, "пошаловать"
проступала сквозь маску статского генерала.
Всегда с любовию он цитировал
Аввакумовы словеса
из письмеца лета 1664-го Фёдору Ртищеву:
"Ныне же, аще кто не будет буй,
сиречь аще не всяко умышленно и
всяку премудрость истощит и вере себя предасть, —
не возможет спастися...",
и уж больно ему нравилось как сам Аввакум "шаловал"
пред восточными патриархами.
Александру Михалычу было что поведать
нынешней в гламур рядящейся цивилизации:
"Оптимистами могут нынче быть
только подлецы и отъявленейшия мерзавцы".
И как в старорежимныя Борисовы времена,
чтобы глаголать посреде голки (толпы)
нагую истину и голую правду,
требовалось облачиться в личину безумия,
стать аки "глум творящим",
и в скоморошечьей тиаре
заставить слушателя не смеяться,
а "возрыдать и восплакаться".
Александр Михалыч любил пошаловать
одинаково и в кабаке и на церковной паперти,
доходчиво выказать весь уродный ужас
вечно отечьего тупика.
И пожалуй никто не удосужился сказать
о нас самих любимых горькой правды,
как это удалось ему.
Он так и останется в моей памяти
ходячим оксюмороном,
ни в кои веки не срамлявшегося
распоследнего сраму человечьего,
так изо во дни и пешешествовавшего
"крестным ходом" ...
по рюмочным.
Вечная тебе память,
последний питерский юрод...
Простите

Государственной юрод...

Пожалуй, ни в ком из моих знакомцев
не наблюдалось столь явственное личиное раздвоение,
как то напоказ и происходило
в Александре Михайловиче Панченко:
и в нём вполне за все пуговицы засупоненный "государственник"
прилюдно боролся со срам творящим,
шаловливым юродом.
Петра Великаго - "Петрушу" он любил
и публично всячески оправдывал Петрушины реформы,
и Лександру Михалычу хотелось хоть на месяцок-другой,
взять да и оказаться в шкуре кремлёвского советника,
и, будучи чистокровным филологом,
ведающим заодно ещё и истоки
вездесущей русской непрухи,
он и вправду мог давать младореформаторам бы
дельные экономические советы,
по крайней мере точно предостеречь
от неминучего скатывания
бывшей советской экономики в пропасть -
по пути, как и всегда у нас,
поспешливо аврального строительства
развитаго капитализму.
Но в Кремле таких, как он "клоунов",
никто всуръёз не принимал
и слушать бы никто даже и не стал.
Поэтому его так и несбывшаяся
государственная судьбина
в чём-то напоминает судьбу лесковского Левши:
тот тоже было на смертном одре -
предостерегал государя батюшку
от Крымской военной авантюры:
"Скажите государю,
что у англичан ружья кирпичом не чистят:
пусть, чтобы и у нас не чистили,
а то, храни бог войны, они стрелять не годятся".
http://az.lib.ru/l/leskow_n_s/text_0246.shtml
Но кто ж юрода на Руси то
слушать нынче будет...
Старый дед

Сердоболец...

Много с кем пришлось
совершив краткий променад
по петергофским затеям,
потом плотно осесть в "стекляшке" -
брежневского застою
первоклассном ресторане,
с понорамным видом на Крошнтадт,
где можно за какие тогдашние пять рублёв
и стерляжей ушицы отведать,
и красной икоркой - в те годы "блаженной невидалью" полакомится,
и вполне пристойно упиться.
Но врезалось в память пожалуй
только тамошнее сидение с Александром Михалычем Панченко,
тогда ещё не академиком вовсе
и телевизионным дивом,
и вовсе не покойным,
а бурлексно живым и бодреньким,
просто Сашей - заправским собутыльником
из Пушкинского Дому.
Сам то он был большим спецом по рюмочным:
знал он их назубок
и рядом с родным домом на Удельной,
и сплошь все наперечёт на Петроградке ведывал,
куда с работы и отправлялись
подчас целой компанией,
поскольку сама эта самая подённая
"работа" над рукописями,
без рюмашки стопорилась,
и никак вперёд двигаться вовсе на желала.
В рюмочных он не любил засиживаться,
а совершал по ним "крестный ход",
и чем больше он в себя сугревательного вливал,
тем значимее и гуще становился его проникновенный голос.
Когда меня сейчас вопрошают из Пушкинского Дому,
его нанешние младыя соколлеги,
кои дерзают видимо и вправду
что то толковое ещё и "написать",
но каковые его уже и в глаза не упомнят:
"А ведь согласитесь, что академик Панченко,
так ничего особенно выдающегося и не написал вовсе!" -
Да, соглашаюсь: оригинальных трудов на одим томик
может и наберётся,
а его основная работа -
о "Смеховой культуре древней Руси" -
достаточно вторична,
и во многом следует
раблезианским опытам Михаила Бахтина.
Что ж с того - и труды Дмитрия Сергеевича Лихачёва
совсем даже мало оригинальны,
но в Александре Михалыче жил сокровенный дар
болящей, за отечью несуразицу души,
и по этой закадровой, душевной болести
его ещё и помнит старшее поколение.
В жизни он был и оставался "большим ребёнком":
с близкими - истериком,
по жизни - невротиком,
к дамскому полу - гривуазным любителем клубнички,
по работе - большим лентяем:
"Знаю, ведь что "надо",
а ведь никак себя уже не заставить!".
Под конец пиршества он всегда умел
совсем уже по купечьи разухариться,
и в духе НЭПа,
с очередной учёной мамзелью - "ученицей" -
пуститься в яростливой канкан...
Никогда более и ни с кем
не лицезрел ничего подобного,
как то было в той самой,
давно уже сгинувшей "стекляшке".
Так и запомнился он мне навсегда
вечно танцующим.
Вечная тебе память, великий русский сердоболец...
СУПчика хочится

Тридцать лет спустя...

А пока народец смело макается
в петергофских фонтанах
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post15610901/,
а уставщик водных затей
безудержу давит на гашетку
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post15240672/,
от водицы той, как то упрямственно
попахивает тухлятиной.
Русский парадиз и мир опришный -
как сообщающиеся сосуды,
соединёны единым водостоком,
и было бы удивительным,
если в королевстве нашем,
всё было бы ладненько.
И тема печальственных передовиц
советских газет ещё семидесятых:
"позолота со статуй,
прямо таки и облазит"
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post15610536/.
Где то у истоков ещё петровских времён водозбора,
поставили агроменный свинарник,
естественно - без очистных,
какой и выдавал на гора
родине
свиные мяса.
Помнится, сердобольствовал об этом
Дмитрий Сергеевич Лихачёв,
но минуло с тех пор
все тридцать лет,
а запашок стал ещё гуще:
"Кто ж из новых русских,
понаставив в округе себе особняков,
будет разоряться на цивилизованную канализацию:
не в Европах чай живём?"
А фекалии новых хозяев жизни,
пожалуй поядовитей свиных будут...