Tags: Печёры Пскопския

СУПчика хочится

Блинок-с

И посетив Обломовку ту в году так 91-м,
я снова застал Златоуста нашего снова в состоянии
"сам читаю, сам пою, сам кадило подаю".
"А где Олежек?" -
"Повесился Олег Иваныч!".
И новый угол деревенского погосту
занимали уже сплошь одни самоубивцы -
всё одно как эпидемия,
чёрная тоска накрыла местечко то
беспроветно хмарной тучей,
и один за другим,
буквально с перерывом в три дни
стали резать себе вены и лезть в петлю
те кто - лиха беда начало -
пережил куражную младость -
и кто сам уже был вроде как для других
отцом и благодетелем.
По "ящику" всё трещало и разваливалось,
и в этой самой деревеньке
точно бренчавшая до селе гитара -
пускай фальшиво и надтреснуто,
взяла да и лопнула
самой последней своею струною...
А на поминках по Олегу Ивановичу
сродницы ево - сплошь все училки,
перво дело
старых поверий не упустили,
и по древняй впрочем традиции,
скормили батюшке с самогонцем
тот самай блинок-с,
что на лице покойницкам возлежал...
СУПчика хочится

Втаптываясь сам...

Люблю, накатавшись
до упаду на лисапеде
по склонам меж виноградников,
заночевать в мозёльской деревушке,
а вечерком совершить моцион
с тамошним пастором
по сельскому кладбищу -
точно kleine ботаническому саду,
меж теплющихся у крестов
лампадок,
где идеально ухожены даже могилы,
пригнанной сюда в войну
и тогда же помершей
работной скотинки из России.
Живут местные бюргеры благочестиво -
точно в идиллии, столь ёрнически описанной
в цветаевском "Крысолове":
женятся спозаранку,
рожают детей,
живут душа в душу,
так что за последние пятьдесят лет
не было в деревеньке той
ни одного развода,
и умирают уже далеко за девяносто.
Люблю проснуться там же,
в гостевой комнате,
в три часа нощи
от гулкого набату -
тяжело уходит в мир иной
девяностовосьмилетняя бабуля
и колокольным звоном
призывают всех помолиться
и святой душеньке ея
тез звяцанием помогают
расстаться со грешным телом...
В скабарской же деревне уже не сыскать
ни одной цельной семьи,
и на народце том -
вроде как уже и несмываема печать
синдромного многопоколенческого алкоголизму:
астеническо строение груди - впалочахотливое,
поголовная мутно-окость и
отношения, точно списанные
со скандально знаменитого "Вырождения"
Макса Нордау.
И на самом том Сенном погосте,
меж чертополоху на покоселых крестах,
выцветши фанерки убивцев -
кто в пятнадцать, кто в семнадцать,
а кто в двадцать - сразу же после радостливаго дембеля:
"А чё - гулям!"
Икаром каждый из них
вознёсси над родимой сторонушкой
и уже поверженным сатанёнком
в эту землицу и вонзилси:
"Летю, братцы, летю-ю!"
Точно некий механизм на самоуничтожение
заведён в каждом русиче,
и он себя,
как может и как то умеет,
и добивает с ухарским замахом
и удалью молодецкаю.
И почему-то ему завсегда и море по колено,
и хочется ему нестись,
правя Русь-тройкаю,
с гиком топча других
и втаптываясь
в тот суглинак погостнай,
сам...
СУПчика хочится

От уродины за робёночка...

И пока наш слегка перегорелой Златоуст,
чесал свою репу и
примерялся к тяжёлой яви поповского трудня,
по храму носился Олежек - тамошний учитель истории,
и заодно ещё и труда, химии и природоведения -
первый за всё послевоенно время
у святаго Георгия мужичёк-с.
Разменял Олег Иванович
к тому времени уже полтинник,
и позади оставался только один потравленный лужок,
и сам на нём он был как перекати поле
Но тогда он словно вновь родился
и потому буквально летал от чадной печи к кадилу,
от кадила к выносной свече -
всё одно, что вытанцовал неофитну брачну ночь свою
с Церковью и самим Господом Богом.
Батюшко хоть и тянул лямку,
к служению своему
прикованный как каторжной тачке,
но все таки смог от допыхивавшей золы своей
возжечь душеньку другого.
Ходили мы с Олег Ивановичем по погосту,
и он мне указывал
на своего тридцатилетия,
"плоды просвещения":
уже года три, как тянулась война Афганская,
и появилось на кладбищи том уже с десяток
тёсанного граниту плит
с веснушатыми всё мальчиками в форме:
18-ть лет, 19-ть -
до двадцати никто из них и недотягивал.
Забривали их сразу же после школы,
хороводили и пели свои тягучи плачи
вкруг них родичи,
упивались на проводах в усмерть,
и к призывному
парнишку того
уже приносили обряженного в фуфайку -
"каку не жалко" - что похуже и
на случай если до учебки
повезут в столыпинских вагонах:
"Знамо дело - не впервой!".
А привозили сыночка того назад - "кровинушку" -
уже в цинковом гробу
спустя какие - нибудь семь - восемь месяцев,
с бумазейным венком от военкомату
и на все про всё - 400 рублями гробовых -
"мамке с папкой от уРодины за робёночка"...
СУПчика хочится

Саженным жбаном

А в Хвеодосьевском пределе
погостного Георгиевского храму,
всю службу было пусто - хоть шаром покати,
и за свечным ящиком тренькали те самыя две бабки,
с ошмётьями глины на сапожищах.
Печь пыхтела угольным перегарцем,
ладан нелосердно вонял канифолью,
но и оне не могли перебить смердения,
исходившаго от привезённого поутру гробу
с очередным сельским убивцем -
ещё позавчера шестнадцатилетним парнишшой -
лутьшим ученичком попадьи нашей,
влепившимся со слипшейся дороги
на трофейной,
почти без тормозов уже,
мотоциклетке
в придорожнай дубок-с.
Было зябко и Чашу наш Златоуст
выносил в перчатцах с
отрезными от них концами,
а впереди ждал его
ещё и хмельной - "у дупель" - вечерок-с.
Ибо родственички покойного,
ежели после кладбища забижал их батько,
и от самогону горделиво отнекивался,
брали его за белы руце
и пойло то самогонное
вливали уже у евойный рот,
саженным жбаном...
СУПчика хочится

Месить суглинак

И когда вокруг старцевой печи
гарцевали уже в присядку
и отплясывали качучу
сам Борис Николаич и его "друг" Билл,
так что и печь ходила ходуном,
и всё тряслося в том новом
только что отгроханном для евойнай святости тереме,
отец наш Златоустнай
проснулся от того что кто - то
утруждённо дёргал его за ногу и
нетерпеливо бил по честным ланитам.
Отесинька поначалу опешил от сего произволу,
и не обнаружив внезапу
ни терема,
ни наяривавших еньку президентов,
недоумённо - точно бычок-с на новыя воротца -
присматривался к
засиженнаму мухами потолку,
выцветшим по стенам обоям,
дранным по низу котом - котофеичем.
И ещё более недоумеючи
прислушивался к странной галлюцинации -
к мерной капели
из прохудившийся крыши
в подставленный медный таз:
точно сон из давно уже позабытого прошлого.
А за окошком наяривал дождь
и две бабки в резиновых сапогах
месили погостный суглинок.
А за сизой пеленою -
заместо пятизвёздных отелей,
и музею имени его самого,
крестных ходов вкруг него и
вернисажей посвященных тольки ему родимому -
за покоселыми посадниками
виднелись утлые хабарки -
словно старое черно - белое "кино"
про Андрея Рублёва
и тьмутараканную исконно русскую жизнь.
Мать попадья была не в меру сердита:
"Час уже бужу, бужу, а ты никак
оклематься от вчерашнего не можешь.
Царство Небесное ведь проспишь:
на службу пора,
одевайся скорее!"
СУПчика хочится

Старикешки

По новенькаму и первому в России
восьмиполосному автобану
"Москва-Сенно",
движилась плотная череда курьерских лимузинов;
международнай Сенной аэропорт
принимал махинныя аэробусы.
Старец наш когда-то Златоустнай
стал отечественным брендом -
тем самым нашим "всё",
наряду с Пушкиным и академиком Лихачёвым.
Два заводу по производству
раздаваемых старцем сухариков "Старикешки"
работали, рук не покладаючи,
в три смены,
едва справляясь с нутьбою.
Три завода выпускали бутыли
в виде полёживающего на печи старца,
и ещё два не успевало заполнять их
водою из старчикова колодцу
и сивушно местным самогоном.
Сенное кладбище пестрило
циклопичными надгробиями Филипушки Киркорова,
Бориса Березовского,
патриарха Алексия,
Геннадия Зюганова и
Пола Маккартни,
с выбитыми покамест датами
историчного их появления на свет Господень.
Народ Божий, с трудом
да ещё пребольшой доплатой
торопился выменять свои
постылы особняки на Рублёвском
на сирые хатёнки в Сенно.
Папа Римской и вашингтонский Белый Дом
толклись здесь своми поверенными.
Борис Николаич перевёз сюда,
под окормление старчиково,
все свои шемякины суды.
А в России царила полная теократия,
точно списанная с Соловьевских утопий,
и ничегошенько не творилося у нас
без старцева на то "благословления".
И в день рождения нашего старца
пели у печи и
плясали до самого утра
военны хоры песни и пляски -
Алла Борисовна,
Лучано Паваротти,
Боренька Моисеев,
Хосе Каррерас,
Борис Ельцин,
Ксюшенька Собчач и
Пласидо Доминго...
СУПчика хочится

Дояры потешныя

И может кому доселе, может быть, и неведомо вовсе
тайнообразное явление у старца нашего
кремлёвской тогда шёхи туз -
под покровом нощи
заявились к евоной печи
Геннадий Янаев,
Валентин Павлов,
Дмитрий Язов,
Борис Пуго,
Владимир Крючков
и Василий Стародубцев -
все как на подбор добры молодцы
и, выложив фунт изюму в подарок старцу,
почали речь издалёка:
про запасы фуража и надои молока,
да про конкурс на главного дояра Печёрского району.
На что старец помычал бурёнушкой немного,
вдохнул с охоткою
и снова помычал
про чего-то про своё родимое.
Что мать попадья тут же и перевела:
"Бог благословит,
чадца мои: рубите головы дерьмократов
беспощадливо.
Токмо не починайте рубку лесу
до яблочного Спасу - подождите совсем ещё малость!"
И как в воду старчик-то Сенной наш глядел,
что не вытерпят - полезут уперёд батьки в пекло то
и тем погубят начинание свое
непослушанием древним.
И когда Святейший у себя в Переделкино,
заскублив оконца шторами
и отключив все телефоны,
метался по хоромам,
не знаючи за кого и держаться-то,
на Сенном погосте было ведомо,
что как и Адам с Евою
изгнаны-то были из раю
за то, что яблоко до Спасу зъилы,
так и ГКЧПисты шелудивыя -
за непочтение тож самое
и выпнуты будут
в дояры-то потешныя...
Простите

От сохи родом...

Прильпе, государи мои,
живенкай язычок-с мой
в гортани моему,
и трость моя скорописца
изнеможе
в бессилии описать ту историческую встречу
на Печёрскай Эльбе
двух починающих старчиков
земли той сермяжной.
Три дни и три ночи без умолку
отец Василий Швец лил пули
и уже было начал отливать колокола,
сказываючи про то,
как он был личным шофером
самого товарища Сталина
и как сам Иёсиф Виссарионыч
самолично вручил ему Пречистую
с приказом на правительственной Эмке
объехать - кресный ход совершить
вкруг осаждённого Ленинграду:
"Живота свово не жалей!" -
"Служу Советскаму Союзу!"
Златоуст наш, внимая тому эпосу красному,
ворочался в беспокойстве на печи своей,
горестливо сознавая, что
с такой биографией, как у него -
питерцу, универной крысе, да исчо и филологу,
в дамки, простите, в старцы
уже никак не выбиться.
Так и расстались оне,
нахватавшись друг от дружки
премудрости велией.
Старцу Василия уж больно понравилась печь,
и он у себя в алтаре завёл кровать,
на какой и дремал во время кафисм
и на канонах, на ней же,
сердешной,
тягал пудовы гантели.
А Сенной погост прославился батькой,
родом, конечно же, от сохи и деревенскай семьи,
двадцать годков уже как
в расслабленном прозорливстве
почивающем.
И ехали к тому батьке
из Магадану, и Хабаровска,
Биробиджану и Черкасс,
Питера и Москвы
генералы и адмиралы,
коммунисты и лекторы-афеисты.
Двенадцать тыщ православных именовали его
своим отцом духовным,
и, как тайком сказывали,
сам Горбач с Раис Максимовной
прилетали к нему на вертолёте.
Златоуст наш уже и вовсе ничего не глаголал -
только мычал собе под нос,
а расшифровывала те проречения
его попадья, забросившая школу
и отдавшая себя уже всю без остатку
профетичнаму служению.
И на вопрошание генерального
о стёжке-дорожке
протолмачила тогда загадошно:
"Старец говорит: бойся алкаша таёжнаго!"
Что Раис Максимовна тогда и скумекала,
как приказ на рубку лозы виноградорной.
Печь старцеву соделали самоходной,
и от дому до храму святого,
где уже и яблоку не было, где упасть,
она двигалась сама по себе,
и, сдвинув - ещё боле сплотив
трепетавший народец,
останавливалась по праву руку
от иконы аналойной.
Попадья толкала старчика в бок,
и он, разбуркавшись,
мычанием починал всенощно бдение.
Пел партесной московский хор
с Лександрушкой Юрловым,
а "Ныне отпущаеши"
солировал сам Иван Козловский -
все до едина духовны чадца батюшки.
Старец просыпалси
и починал Ивану Сёмёнычу мычанием же и подпевать,
к ещё большему страху почитателей:
"Уж не хочет ли старчик нас покинуть?"...
СУПчика хочится

На другой бочёк-с

И чем больше наш деревенской Златоуст
титанически претворял себя
в героя нашей русской античности -
дурачка-печнаго лежебоку,
тем более известность его росла.
Он уж и вставал-то
только что на обедню,
а так благочестивой наш народец подползал
к печи и задавал вопросцы жизненны:
"Батюшко, а кого же я рожу-то?" -
"Кого Бог пошлёт!" -
раздавалося сонливо с печи той.
"Батюшко, а как кликать-то
будут мово робёночка?" -
"Kalakazo, дурёха!" - и отец наш родимой
поворачивался на другой бочёк-с.
И первым, кто растрезвонил
про прозорливца новаго
на Сенном погосте,
на печи почивающего,
был, конечно же, Добчинско-Бобчинский
Печёрскай округи
протоиерей Василий Швец из Каменного конца.
Про сего достопочтеннаго церковного Гомера
земли Русской,
я уже поминал в своё время
( http://kalakazo.livejournal.com/25175.html ).
И конечно, в сем словоохотливом деде Щукаре
трудно было опознать урождённого питерца,
да ещё и доктора медицины,
и к тому же - сподвижника академика Павлова.
Вряд ли сам отец Василий
читал труды нашего Нобелевского лауреата -
примитивную физиологию,
на основе какой атеисты
решительно метали
свои вульгарны копья
и в религию, и
в самого Господа Бога.
Но для деревенского мальчишки
Павлов был идолом -
потому отец Василий и сдружил себя с ним,
и себя соделал доктором,
очевидно, по резанию собачих мозгов,
и, может быть, потому
в его лубочных сказах
сам товарищ Сталин
и маршал Жуков и смотрятся не иначе,
как ставшия на задни лапки
булгаковския Шариковы.
Духовенство наше более всего страдало
от ушибленности своей маргинальной,
и магическое воздествие
всегда оказывало
на церковно гетто наше
университетское образование,
громкия звания и степени.
Никодимушко Ротов мальчишку со светским высшим
сразу определял в Духовную Академию
и себе родимому, тож от этой же
провинциальности глухоманной,
благословил настрогать двухтомнай диссер
про Папу Римскаго.
Диссертация Алексея Ридигера состояла уже
из шести томов,
и вряд сам Талиннский митрополит
смог её хотя бы пролистать целиком.
И на фоне Синодальных самозванцев,
за бугром привиравших и лгавших
про наши свободы
всегда натужно и хамски грубо,
эпососказительное дарование
Василия Швеца
блестит как надраенная до блеску
каска пожарного -
и работа старательная очевидна,
и хитроватый мужицкий прищур
из-под нея...
СУПчика хочится

Велия премудрости...

А под вечер в Обломовку ту наезжал
протоиерей Владимир Попов:
день отбарабанив - отсекретарствовав в епархии,
ему хотелось из того архирейско-поповского дурдому
прихватить глоточек свежего воздуху.
Тож оклемавшись от первого
служительского неофитства своего,
и он догадался, наконец,
что утопать - и есть дело рук самих
церковных утопанцев.
И как было отдушиной для него в студиозныя годы,
в далёком сибирском Томске,
классична "филалогос" да
спекулятивна философия,
так на те же самыя круги
он и возвернулся
в подмороженном уже поповстве своём.
Правда, поменяв трёхсемёрочный портвейн
своей неопытной младости
на армянский коньячёк:
поначалу попивали чаёк-с,
потом - чай с коньячком,
а следом уже до самого утра -
чистёхонький пятизвёздник.
И вновь я вместе с ними окунался
в стихию русского нитшеанства,
соловьёвского всеединства
и в грёзы серебряного веку
на "религиозный Ренесанс"...
Вокруг нас посапывало себе трубочку
берендеево царство,
в храпотце с постанывавшими
от явленных кошмариков,
русския кикиморы да лиходеи,
а на погосте том -
в полнолуноликой нощи,
молодецки проглаголывались
вычеркнутыя безвременем имена
отечных мечтателей да утопистов,
и казалось тогда нам вновь, что
мы снова вот-вот и сыщем то самое яйцо,
в каком и попрятана игла
кащеевой погибели...
А уже под светозарно утрецо,
отец Владимир дерзновенно предлагал:
"А не отслужить ли нам братцы-кролики,
латинску мессу заместо утрянных молитв?"