Tags: Старцево похвало

Пиллигримство

Ледяной ушат...

Как бы взамен ручейку эмигрантов
плавно истекавшему из матушки России,
проездом к мощам преподобного Серафима,
на Пужалову гору
целыми автобусами стали наезжать
потомки славной русской эмиграции.
Они недурственно,
с французистым прононсом,
говорили на русском наречии,
щиро при том лыбились,
демонстрируя работу тамошних дантистов,
очевидно несколько подзабыв,
что "скалить зубы",
испокон веку в русской культурной традиции,
почиталось пренепреличным занятием,
и совершенно за чистую монету
принимали происходившее в России
"неслыханное духовное возрождение".
Однако ушатом ледяной водицы,
оказалось появление тогда же в 1998-м в Гороховце
канадского епископа Михаила Донскоффа:
"Сколько бы Вы не обольщали русский народ, -
напрямик высказался он иеромонасю Серафиму, -
старательно пряча чекисткие погоны под рясами,
нам то погибельность вашей "духовности"
и вашего "духовного" пути,
всё более становится очевидной!"
Пиллигримство

В церковном прикиде...

С ручейком отечих обывателей,
в качестве "колбасной эмиграции"
плавно утекавшим
на вожделенный Запад,
через год два тамошнего вживания
происходила одна и та же метаморфоза:
дети эмигрантов
с лёту научившись
балабонить на тамошнем суржике
починали своих плохообучаемых родаков стесняться,
как и стыдится впрочем своего
"русского происхождения"
и тем более, своего "православия":
им во чтобы то ни стало
хотелось ежили не "быть" абригенами,
то хотя бы ими "казаться".
Сами же родители,
первое чувство шока испытывали
от "эмигранской церкви",
с донельзя обрезными службами,
и походившей скорее
на "русский клуб",
переполненный истеричными,
но всё равно амбициозными дамочками,
интириганский и душный,
куда и приходили в основном потусоваться
да профланировать в новой шляпке
и в новом церковном прикиде...
Пиллигримство

У разбитого корыта...

Гороховец, по заведённому с испокон веку уставу,
вымирал к полудню
и преспокойно себе дрых
опосля огородных возделок,
а в августовской предгрозовой тиши
уже носилося
чудное для русского уха,
наверняка, что бранное словцо "дефолт".
Мироносицы Пужаловой горы,
продолжая наезжать из Дзержинска,
приносили из своего чумного городка
блажную весть: химические раструбы
вдруг перестали дымить,
и в граде железного Феликса
внезапу свежо задышалося.
И вместе с этим они все враз
оказались за порожиком
"градообразующих" предприятий.
С одной подчас меткою
в трудовой книжице,
эти белоручныя итеэровские мамочки-одиночки,
оказавшись на панели,
по срочному овладевали прохфессией
торговок на турецких развалах и
наседок в круглосутошных
зелёнозмейных скорешниках:
не до жиру - быть бы живу.
А к авве и учителю жизни Пужаловой горы
иеромонасю Серафиму,
как-то было и в конце 80-х,
снова потянулся плотный ручеёк
жаждавших благословиться на то,
чтобы, как можно скорее, свалить
с потопающаго отечьего Титаника...
Пиллигримство

Труды праведны...

Ежили гороховецкие бабульки
шарахались от огненного иеромонася,
как чёрт от ладана,
то велиим утешением Серафимушка
явился для обывателей Дзержинска -
совдеповского "города сада",
по настойчивой просьбе трудящихся
из сельца Растяпино в 1929
переименованного в град железного Феликса
и по жидомасонским сплетням "Голоса Америцы",
"самого грязного города мира",
на самом то деле - славной кузнице отечьих гирбицидов,
а заодно ещё и зарина с импритом,
где на три с размахом отгроханных тиатра,
естественно не было ни единого храма.
Вот из этой воплотившейся в камне
и вечно дымящих труб,
мечты Владимир Владимировича Маяковского,
прослышав о "строгом" духовнике
и стали наезжать целыми автобусами
вечно чихающие и кашляющие
от астмического удушия,
итеэровские мамочки - одиночки,
с такими же тщедушными и бледными
как сама смерть детками.
Исповедь на Пужаловой горе начиналась
с первыми петухами,
бесконечно тянулася и после обедни,
однако и поздним вечером,
можно было улицезреть всё того же,
уже от трудов праведных,
согбенного иеромонася,
что то всё ещё терпеливо объясняющего
запоздалой духовной дщери...
Пиллигримство

Серафимова ревность.....

Починал своё иеромонасье служение
осмьнадцатилетний Серафим,
как и подобает то священнику неофиту,
ревностно, да ещё и со строгостями,
гоняя гороховецких бабулек
по Символу веру:"Что такое Пресвятая Троица?" -
"Святая Троица? - Да как же: Владычица наша, Божья Матерь,
Иоанн Предтеча и Иоанн Богослов!"
И столь же строго выспрашивая на исповеди их грехи:
"Вы мне называйте грехи, а я буду приговаривать:
"Грешна, батюшка, во всём грешна!"
Не прошло и месяцу,
как благодаря серафимовой ревности
младого иеромонася,
испужанныя бабульки и вовсе перестали
захаживать в монастырь на Пужалову гору,
продолжая посещать приходскую церкву,
где старый белый протопоп,
даже не перечисляя и вовсе никаких грехов,
ничтоже сумняшеся попросту взмахивал
пред ними своей епитрахилию,
за пять минуток
в престольный праздник,
"приводя на дух" по триста,
а то и пятисот причастниц...
Пиллигримство

Затушёванный конфуз...

Серафим с Надеждою были зело озадачены
случившейся среди Муромскихъ монасей,
оженильной лихорадкой,
хотя ничего кроме хохмы
да жалостливого печалования
этот повальный конфуз не вызывал.
Виноватых можно было бы искать
и среди старцев,
столь плодотворно
на ниве "подвигов духовных",
вводивших братию в благостливое состояние
прэлестной духовенной нетверёзости,
как известно - первородящей матери
любого "плотского разжизения".
Так и среди начальства духовного,
ради пресловутого "воссоздания структуры",
заполнявшего поскору ячейки церковныя
наспех постриженными и наскоро рукоположенными
подчас ещё вчерашними афеистами,
нежданно для самих себя,
обращавшихся вдруг из Савлов в Павлы.
Однако до старцев "далеко",
а до начальство "высоко",
чтоб изнутри церковного мирострою
стало бы возможным вопрошание,
почему и в нём "хотели как лучьше,
а получилось, как всегда".
Тем паче, во избежание толков,
по волевому сверху решению,
в 94-м иеромонах Пётр Радзин,
собрав оставшихся Муромских иноков,
отправился возрождать
Гороховецкий Николин монастырь,
что на Пужаловой горе,
где надлежало и Серафимушке
в 16 лет облачиться в рясофор,
в 17-ть стать иеродиаконом,
а в 18-ть быть призванным в попы
на той самой ниве Христовой,
где делателей да жателей,
днём с огнём не хватало...
Пиллигримство

Благодатно притяжение...

Первым того подвижнического марофону
не выдержал сам наместник монастыря - игумен Сильвестр,
оставив и службу и саму братию,
и где - то на муромской сторонушке вдруг оженившись.
Вторя поданному примеру
"ушёл в мир" к духовной дщери на хлеба
иеромонась Василий,
сняв рясу и почав торговать яблоками
на муромском базаре:
"Отец Василий, да энто кажется Вы?" -
"А кто ж ещё? Конечно же я!
Специально здесь буду стоять и на посрамление
монашескому званию торговать,
чтоб духовному начальству
за весь этот разведённый духовный непотреб
наконец - то стыдно бы стало!"
Третим обвенчался монастырский эконом, инок Афанасий,
выбрав себе в качестве невестушки,
ни какую - нибудь там мирянку,
а инокиню из соседнего Троицкого монастыря.
"Исаия ликуй!" - то водили вкруг аналоя
и обскоблённого и в белом глазетовом кустюме,
бывшего иеродиакона Благовещенского Муромского монастыря, Глеба.
На братию напала вдруг мор в виде оженильной лихорадки,
и как тогда в 94-м объясняли:
"Столь велика браколюбная благодать
от мощей Петра и Февронии, Муромских чудотворцев,
что и самой братии,
противиться ей невозможенно!"
Пиллигримство

Искорное заражение...

На фоне этого всеобще монастырского подвижничества,
вроде как пробегала заразительная искра
между иеромонасем Милетием
и остальной братией,
и тогда уже Серафимушке приходилось бегать
за трёхсемёрочным порвешком
не только для своего честного аввы,
но и таскать зелёное зелие
из близлежайшего погребка
целыми ящиками,
где несмотря на столь юнной возраст,
Серафиму отпускали его без ограничений,
ведая монастырску потребу
в утолительном для человечьего духа "причастии".
Сам Милетий на одном дыхании выдув свою "норму" -
три бутылки "777",
уже на автопилоте
доил монастырскую бурёнушку Милку,
и не пролив из молочного ведра ни капли,
мирственно отключался у себя за занавеской.
А братия после "трудов праведных",
под конец уже Успенского поста
нажарив себе свянных котлеток,
устраивала себе отходной сабантуй,
нощию ползая и едва передвигаясь по стеночкам.
Но к началу братского молебну -
для протверёзу -
честным табором отправляясь на Оку,
где под покровом нощи
в чём мать родила,
окуная свои честныя мощи,
в мутныя потоцы великой русской реки,
и оглашая окрестности сонного городка
богатырским гиканьем и рёвом...
Пиллигримство

Канатаходцы духовенныя...

Карета скорой помощи у ворот монастыря,
увозящая очередного "подвижника благочестия" в дурку,
в начале 90-х - явление достаточно частое,
чтобы уже тогда почитаться
своего рода "духовной нормой".
На то она и церковная жизнь,
чтобы привлекать под свои своды,
людей психически неординарных,
находящихся в "пограничном состоянии",
и так и просто тех,
кого от душевной болести,
отделяет лишь шажочек.
И ежели в попы ломятся частенько бывшие
массовики затейники, менты,
да комсомольские вожаки,
и прочаи тянущиеся к духовной власти
и жажде обладать
садисткого изводу супчики,
то их паствой и оказываются подчас
сплошь и рядом одни только
"елохнувшиеся" да "гикнувшиеся".
Для безбожных родственников
их внезапу обратившиеся к вере чадушко -
завседа драма, а то и трагедия,
ежили за скорым крещением,
следует столь же скорый уход
их сынули или дочи
за монастырски стены,
а следом и ещё одна роковая весть:
"Забирайте ваше чадо из психушки!"
Да и сама "духовная жизнь" - разве не подобна
балансированию на проволоке
над всё более и более
разверзающейся пропастию?
И где самого духовного канатаходца
неминуемо подстерегает и страх и ужас,
и прилипающий к гортани язык
от того самого духовного кошмара...
Пиллигримство

Блажен раб Его же обрящет бдяща...

Было бы вящей несправедливостию,
не помянуть о том как ревностно
наумитская братия
штурмовала небеса.
Самой популярной в "Лествице, возводящей до небес"
преподобного Иоанна,
почиталась глава о "добровольных осужденниках",
принимавшаяся на веру и буквально.
Посему после всенощного бдения,
неции из братии спали сидя,
по старцеву же благословению,
никогда же не покоясь на одре и "ложе озлобления".
Другие вовсе ограничивались двума часами сна,
ещё задолго до братского молебна,
вставая на земные поклоны,
кои и творили безпрерыву
порой целыми тысящами:
"Се Жених грядет в полунощи,
и блажен раб Его же обрящет бдяща..."
И посему самым искусительным временем
для монастырских подвижников,
оказывался именно полдень,
когда после "тихаго часа",
явственно их починал бороть "бес полуденной":
"Протерев "зенницы" после... сонной одури,
кто - то и вправду,
даже не похватав скарба,
отправлялся в рысьи бега,
кто - то начинал прилюдно творить "кощуны",
а кто - то прорицать
и вещать "глаголы неподобны".
Может статься, что именно так,
в бытность ещё у нас святого града Китежа,
приезжие немецкие купцы,
вдруг совлачали с себя одежды
и из благочестивых "лютор"
превращались в православных "юродов".
За уродами уже нонишних времен
совсем запросто приезжали белые ангелы,
на совсем белой колеснице,
брали их под белы руки,
и увозили в белый дом,
с белыми смирительными простынями..."
http://kalakazo.livejournal.com/14399.html